"Осенняя пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса..."
Знаменитые пушкинские строки. Осень - пора Пушкина, пора поэзии. В следующем году, на пороге нового XXI века и третьего тысячелетия, мы будем праздновать 200-летие со дня рождения Великого Поэта. Более полутора веков прошло с тех декабрьских дней 1821 года, когда молодой А.С. Пушкин посетил уездный Аккерман, наш родной город. Однако это событие волнует и сегодня: в широкой тысячелетней перспективе Истории, мы, как-будто не столь уж далекие его современники...
Три дня пребывания великого поэта в Аккермане (Белгороде-Днестровском) - оставили след на века!
С уважением к читателям.
Павел Антонов-Днестров
ВСЕГО ТРИ ДНЯ
(Лирическая ПОЭМА)*(Вот видишь, я припоминаю,
Алеко, старую печаль.)
Тогда боялись мы султана;
А правил Буджаком паша
С высоких башен Аккермана...
(А.С.Пушкин, “Цыганы”)
Пребывание А.С.Пушкина в Аккермане
датируется 14–15–16 декабря 1821 года.
(Историческая справка)
I
Простор и даль... Бежит, бежит дорога,
Усталый кучер стеганул коней.
Какая-то неясная тревога,
Неотвратимый бег дорожный дней.
Задорно дразнят бубенцы друг дружку –
Приходят все сравнения на ум –
В карете едет восхищенный Пушкин,
Среди своих неразрешенных дум.
Слегка зевнув, возможно, скуки ради,
От тряски покачнув вдруг головой, –
Роман французский пролистал Липранди,
Попутчик, подполковник деловой.
С инспекцией... Путь держат к Аккерману.
А едут в городок – совсем не зря:
На зверства командира-капитана –
Бунтуют там солдаты-егеря!
В России бунт – совсем не для забавы.
Российский бунт – тяжелая стезя!
Найдут всегда жестокую управу
Вельможные удельные князья.
Вот кучер, молдованин, – странный малый!
Сквозь слякоть, холод – гонит все коней!
Ему б роптать, злодействовать, пожалуй,
Замерз, поди... Ну, право, так!–ей–ей!
А он молчит, как твердая колода...
Тулупчик – не теплее армяка.
Здоровая ядреная порода,
Пудовая, наверное, рука.
Зачем живет? – узнать бы, расспросить бы...
Какая неизбывная нужда?
Что делал и как жил он, до женитьбы?
Но речь господ – ему всегда чужда.
Замкнется на расспросы отчего-то,
И буркнет, что из местных мужиков...
Ты не въезжай, мол, не в свои ворота.
Видали мы таких-то простаков!
Как будто странный голос, в назиданье:
“Ты мыслей не прочтешь никак чужих...”
Эх, все-таки забавное созданье –
Простой и неотесанный мужик!
Простор и даль... Бежит, бежит дорога,
Усталый кучер – гонит все коней.
Какая-то неясная тревога,
Неотвратимый бег дорожных дней.
Опальный путь. Зловещая примета –
Тиран на троне. Зимние поля.
И глубже постигается поэтом
Обширная днестровская земля.
Зима на юге – странная картина!
Изменчивая дивная пора!
То снег, то дождь; бескрайняя равнина,
Полутонов причудливых игра.
Дождь, что роса, как будто просветленье;
Рассеялся, как утренний туман.
Возвышенность, и духа пробужденье, –
Хорошая поездка в Аккерман!
Степь у Днестра;
здесь летом буйство красок...
Какая у природы благодать!
А Петербург – имеет тьму окрасок...
Ну, что еще добавить и сказать?!
Вот чернозем, дородный, черно-синий,
Вдали видна днестровская вода.
Тягучий шлях, округлость плавных линий,
Прекрасна здесь пшеничная страда!
Раздолье в этом поле хлебопашцу, –
Посев войдет весной в заветный пласт,
Росток пробьется, видимо, на Пасху.
Земля всегда сторицею отдаст.
К жнецу склоняясь, себя проявит колос –
Отдаст златое, сладкое зерно!
Какой-то звук, какой-то светлый голос,
И видится крестьянское гумно...
О, эта степь! – вселенная и космос,
В ней буйство трав и солнечный зенит.
Как сложно все и, вместе с этим, просто, –
Обрадует, взволнует, восхитит.
Юг Бессарабский! Вольный, свежий ветер,
И к морю степь простерла эту даль!
Не сыщешь места больше ты на свете,
Где сменит радость так легко печаль.
Здесь скифы шли – высокие курганы...
Здесь грек ступал. Татарская орда.
Неслись грозой нашествий ураганы,
И кровь несла днестровская вода!
Турецкий смерч о саблю запорожца
Свою на раз поубавлял здесь спесь.
И русский штык – за братьев! –
смело, мощно,
Свершил навек свою святую месть.
А что сейчас?.. Пятою самодержца –
В который раз! – насилие творят...
И боль томит, и не уйдет из сердца –
Растет, растет неверие в царя.
Грядет тот век народного величья,
Свобода всколыхнет всю эту даль!..
Какое примет Родина обличье
О чем же будет в будущем печаль?
Простор и даль... Бежит, бежит дорога.
Усталый кучер – гонит вдаль коней,
Какая-то неясная тревога,
Неотвратимый бег дорожных дней.
II
Ведет навстречу малорос чубатый
Своих волов, от холода румян.
Вдали видны украинские хаты;
Неярко замаячил Аккерман.
Да, городок уездный. Скажем прямо,
Что невелик он, вместе с тем, не мал.
Проехав крепость и минув два храма,
У дома экипаж, качнувшись, стал.
Два странника – и Пушкин, и Липранди –
Увидели горящий в окнах свет.
Шампанское палит как по команде,
И в комнатах вовсю звенит обед!
Шипит вино, и хлопья винной пены
Летят на стол, играя, серебрясь.
Обед веселый сотворил Непенин,
Сидят в гостях – гусар, знакомый князь.
–Ба! братец, – ты! Неужто – ты! Не ждали...
Объятия и крепкий поцелуй.
Обоих добродушнейше помяли –
Знай наших, мол, и больше не балуй!
Все тосты, анекдоты и забавы;
Дух братства воцарился и добра.
Ну, коль кутить – так уж кутить! Ну, право!
Расспросы, откровенья... Светит бра.
О, женщины! Милашки и красотки!
Непенинские дочери милы,
Начитаны, умны, характер кроткий, –
Провинциалки с нравом старины...
Вот Кишинев, – совсем другое дело:
Каких там только не постигнешь дам!
Как мрамор руки, шея, плечи, тело, –
Но дух порой мятежный дышит там, –
Они полны вольготного желанья,
Им чужды слухи, светская молва...
Лукавые прелестные созданья!
(Поэту ведь, – всего лишь двадцать два!..)
Припомнил Пушкин от друзей приветы,
Столичный ветер, бурный разговор.
О высшем назначении поэта, –
Припомнил давний с Батюшковым спор.
Горит свеча, запахло воском талым,
Возможно, что-то сказано не то.
Подумалось: "Ну, тамада!.." – а стал им
Учитель фехтования Кюрто.
Промолвив слово о проспекте Невском, –
Курили трубки, похвалив обед.
А Пушкин вспомнил, в мыслях,
о Раевском,
О разговоре долгом тет-а-тет.
Они, волнуясь, страстно говорили
О долге, о России под бичом.
Тревожно вьюги на просторе выли,
Секла погода снежным мечом.
(Грядущая – печальной будет встреча,
И, с гневом, Пушкин другу сообщит:
Невольно слышал, мол, ищеек вече,
Недоброе Раевскому грозит –
Узнает в Аккермане об аресте,
О царском "снисхождении" к нему.
Не покривит душой в вопросах чести,
За убежденья – хоть бы и в тюрьму!)
Да, сей земли его касались стопы,
Здесь он ходил, и мыслил, и писал,
Здесь думу думал про солдат-холопов,
К свободе, к бунту яро призывал!
России сын, и нежный, и суровый –
Неистовая совесть, окрылён
Идеей братства. Обретёт оковы...
Но неподвластен молоху времён!
Глас услышав ночной, –
Пушкин вышел во двор.
В доме, там за стеной,
Пир, веселье и спор.
Будто бездна темна
Ночь, и холод, и дождь,
И не светит луна,
Темноты давит мощь.
Не видать за версту,
За сажень... Как набат –
Напевал на посту,
Зябко ёжась, солдат:
"Эх, ты, егерский полк,
ты, солдатчина-мать, –
Скажем, братцы, – не мать ты, а мачеха!
Так тому и бывать, службы – не миновать,
А служить-то годков – ничего!
двадцать пять...
Не уйдёшь от того и не спрячешься!
Ну, а коль командир
Попадёт – "бомбардир",
Лиходей-иезуит ненасытный:
Власть кровавит и бьёт
Наш солдатский народ,
В царскую службу, в казарму, забритый.
Не соловушки трель –
Звук команд, как шинель
Всей неволей солдатик зло скручен.
Терпит он – ничего!
А зачем? Отчего?..
(Эх, познал бы, браток, ты – шпицрутен!)
Терпит он нипочем,
Осерчал – Пугачёв!
Рубанул – офицер дух испустит!.."
--------------------------------
Светает. Утро. Луч пробился зимний
Сквозь ставни робко, будто схоронясь.
Спартанцев вспомнишь.
Петербург и Зимний,
От холода ползучего взбодрясь.
Рассвет промозглый,
мысли – что нелепость;
Минул и завтрак, скорый, на бегу.
Зашёл Кюрто и можно ехать в крепость,
В твердыню на лиманском берегу.
Поэму башен, грозные куртины,
Опоясал собой угрюмый ров.
Большой войны представятся картины –
Алела здесь, не раз, людская кровь!
Над лабиринтом стен и переходов –
Небес седых пространственная высь.
Тюрьмой здесь веет, но и дух свободы –
Столетья в камне здесь переплелись!
И Пушкин вдаль смотрел, и снова видел
Элладу, Рим, эпох далёких спор.
Изгнанником прожил Овидий,
Ступив на прилиманский косогор.
О Греция!.. Свобода? Нет гарантий,
Залили турки кровью вои стяг.
Зовёт в бой "Этерию" Ипсиланти,
В Молдавии их лагеря, в горах...
Мой Кишинев, прекрасное виденье,
Ты дал друзей, свободу, и любовь!
Разжён пожар большого вдохновенья,
Волнуешь ты мою мятежно кровь!
Люблю твой свет, уютные кварталы,
Весёлые жилища, гул толпы,
Собой ты дал мне радости немало,
Опалу превратил в отраду ты.
И речка Бык, и вешнее цветенье,
И трели в мае птаха-соловья,
И радость, и печаль, и изумленье...
Молдавия! – весна, весна моя!
Титаны здесь – свободы, дум кумиры:
Орлов и Инзов, и Раевский здесь.
И, потрясенный красотой Земфиры, –
Внимал душой цыганов вольных песнь!
Всех женских чар не сыщешь
звонче, жарче...
Ошеломит прелестное лицо,
Пьянят сильнее, пуще крепкой чарки, –
Протяжные напевы Калипсо.
Но тяжек путь... Не ждать небесной манны,
Изгнанник, волей царственных особ,
Смотрел с высокой башни Аккермана,
И ветер остужал поэту лоб.
Большая знать... В душе своей уроды,
Тираны, созидатели оков.
Язвительный бездарный Нессельроде,
Булгарин, Аракчеев... – круг дельцов!
К Отчизны судьбам и слепы, и глухи,
С них взятки гладки-да и что с них взять!–
Роятся, как назойливые мухи, –
Чиновничья бесчисленная рать...
Как мышь в норе их мысли об Отчизне,
Но о себе – размером со слона!
В безмерном славославье, деспотизме,
Ковалась и лелеялась она.
Все важны – лицедеи в эполетах,
Могучие придворные лгуны!
Прикидывают: кабы то, да это...
Побольше зачерпнуть бы из казны.
А царь наш, восседающий на троне, –
Благочестив, за истину борец;
Он предан до конца... своей персоне.
Наш гений, благодетель и отец!
Они столпы, они венец державы,
Её контроль и государев стяг.
Да, – слава есть, великая, но слава –
Губительная слава на костях!
Временщики! Что им России муки!
Что им её нелёгкая судьба!
К мечам стремятся молодые руки,
Какая ждёт трагичная борьба!..
А что народ? Забыл он про свободу.
Указами шельмован и забит.
За правду – на цугундер. Бич народу,
Самодержавный изуверский быт.
И снова мысли, мысли о свободе:
Сегодня обесчещена она...
Беда раба, – когда в душе народа
Свобода навсегда умерщвлена.
Литература вот, к примеру, скажем, –
Глубокой правдой не озарена,
Парадная, как шляпа, что с плюмажем, –
Все оды, пасторали, старина.
Бежит по кругу здесь, вращаясь, время;
И древняя отцовская земля,
Взрастить пытаясь новой власти семя, –
На круги возвращается своя!..
Отчизна этим фактом самобытна:
Из века в век – по кругу, по годам.
И только Бог – судья наш и защитник,
И только Он воскликнет: "Аз воздам!"
Глубоким думам я душою внемлю
И слышу голос многих языков, –
Вдали я вижу будущую землю
Сквозь мглу непостижимых веков...
Я вижу там людей, всеобщий хаос
И суету, и больше ничего;
Я вижу там – и, потрясенный, каюсь! –
Повторное пришествие Его.
Поэт, поэт... Он вечно где-то ранен.
В душе болит – и нет ему житья!
Все режется и режется о грани
Жестокого нагого бытия.
Летят слова, порыв его неистов,
Летят слова, как ангелы извне.
А впереди – душитель декабристов
Возвысится на бронзовом коне.
Из рук царя приемля мелкий рубль,
Отринув справедливость и укор, –
Уже, в грядущем, ждёт приказа Дубельт,
Как демон смерти вьётся Бенкендорф.
Свобода – песнь. Скользнув, не канет в
лету!
Крылатый конь бретёров и повес,
Там впереди – сквозь прорезь пистолета,
Из будущего целится Дантес.
А впереди – вся пушкинская слава!
А впереди – народная молва!
И просятся в чернильную оправу
Устами изречённые слова.
* * * * * * * * * * * *
Всего три дня. И снова путь-дорога,
Обширна степь, сверкает трав ковер.
Всего три дня... – и целая эпоха!
Свобода. Пушкин. Аккерман. Простор.
Павел Антонов-Днестров
Белгород-Днестровский
1987 год
Павел Антонов - авторская иллюстрация
"ТОРНАДО-ПРЕСС"
05.11.1998г.
===========
"Пушкин с женой"
М.Ф. Шемякин, 1938.
Бумага, уголь, мел
Собрание Государственного музея А.С.Пушкина