# От Марка для друзей, март 2011г

АЛБ «Буджак»

(Которому в этом году исполняется 75 лет –

Мы с ним ровесники!!!)

Я. Ма Ва Су

От Марка

Для друзей

Апрель 2011

## Оглавление

Необходимое предисловие 3

Поэзия ощущений 6

Павлина 16

… из романа «Колодец» 29

Особенности национального позорища 38

Грязь 46

В «Культуру» через заднюю дверь. 56

## Необходимое предисловие

Я вообще-то питаю идиосинкразию к предисловиям.

Считаю их одним из нескольких недостатков: или надо направить мысли читателей в угодное издателям (это часто само государство!) направление, чем грешили в СССР; или написанное – слабое, нуждается в пояснении и добавлении, очень редко бывает третье – написанное зашифровано пишущим. У меня ни первое, ни второе, ни третье. Я сам в основном читатель! А что хочет читатель от литератора? Чтобы последний ясно, толково, конкретно написал то, что он читателю хочет сообщить! А брошюрка, которую Вы держите в руках, исходя из того, что я люблю, когда меня, читателя, литератор уважает, а, значит, и сам уважающий читателя – является малюсенькой частичкой нескольких больших, но связанных общим героем, вещей. Я использую ту форму литературных произведений, которая опирается на несколько формул-схем-постулатов, изобретённых большими литераторами. От графа Льва Толстого я взял: «Если не хочешь выдумывать, или не можешь – пиши правду!» От поэта (боюсь соврать фамилию, поэтому пропущу) – следующее: «если можешь не писать – не пиши! Но если взялся писать, не от фонаря пиши – а от души!!!» И от Ильи Эренбурга, у которого откровенно слабые придуманные романы, но исключительно сильная, чеканная проза, где он пишет от первого лица «О времени и о себе!». Сложив всё это до кучи, я «изобрёл» для себя прозу от первого лица, от участника, часто-густо главного героя, переходящего из книги в книгу, из романа в роман, из рассказа или зарисовки в следующий рассказ, или зарисовку. Участнику веры куда больше, чем наблюдателю со стороны. У меня за героем-участником всегда стоит биография. Даже чудеса очень заземлены и реально-житейские, как, например, «Очень рыбный четверг».

Так вот в этой брошюрке верхушечка литературного айсберга, о котором известно, что над водой торчит не более 1/12 всего тела. У меня и того меньше – где-то не более 1/87!

У вас в руках несколько фрагментов из «мозаичных романов» (как я их обозвал) и публицистическая статья. Статьи у меня тоже сериями идут, рассматривая проблему (тут об отношении пакостном, мещан-бюрократов к культуре) со всех ракурсов, сторон и позиций. Итак, подытожим: «Павлина» из романа «Следы на душе», о маме Вере я густо пишу и в «Колодце», и в «Я пышаюсь своим родом!» Ну а «Страсти-мордасти в первоапрельскую ночь» - это и часть обширного сборника «Залипухи», и своеобразная публицистическая штучка, прилипающая к сознанию, благодаря выверту ситуации, когда знакомое, используемое в сказках и народном фольклоре, вплоть до анекдотов, подано в очень своеобразной манере, с сочным юмором, с забеганием в целый ряд пограничных вопросов - ситуаций.

Своим появлением брошюра обязана ещё и тем, что Антонина Павленко «попалась» на том, что умудрилась разбирать мой почерк, я и нагрузил её чтивом, она «попалась» второй раз, сказав, что написанное ей нравится; тут я полностью распоясался, в результате она пашет, как божий одуванчик, чтобы хотя бы друзья мои (её) смогли почитать то, что уже более-менее готово. Надеюсь, я смогу с ней расквитаться, ибо собрался, и уже предложил обсудить предложение, написать, в свойственной мне «наивной» манере, монографии о танцевальном коллективе народного танца «Днестр» (возможное название – «Рождение танцтеатра, - Танаиса-Днестра.») Танец для меня – большущая ценность. Я думаю, что когда у начинающих людей, в глубинах человеческой истории, не хватало слов, они начинали … танцевать, передавая если не голую информацию, то эмоциональную составляющую обязательно. Ведь и пчёлы, найдя обильный, нетронутый луг, вернувшись в улей, танцем «объясняют» товаркам, куда лететь за нектаром. Надеюсь, даже уверен, что сотрудничество будет обоюдно (!) полезным. Я постараюсь.

И последнее. Я всю жизнь пользовался мудростью, рекомендовавшей: «живи незаметно». Это очень правильно для писателя. Мы подсматриваем жизнь, нам важно, чтобы жизнь, люди нам не врали. Когда ты вроде бы никто, перед тобой живут, а не играют «белых и пушистых». Эта скрытая потенция позволяет видеть, чувствовать и понимать гущу жизни почти при первом приближении, максимально, что доступно человеку со стороны. Я трижды отказывался от карьеры и публичности, чтобы не потерять эту пуповину связи с окружающей жизнью. На днях мне уже 65 лет, подошло время подвести черту, 13 пятилеток жизни позади. Я, как калоидный перенасыщенный раствор, начиная выпадать в осадок, выдавая на гора кристаллы-романы. Их 15 в разной степени готовности, плюс куча публицистики и отдельных локально-смысловых «кучек» публицистики. Этакий литературный баштан. Мало того, я чуточку засиделся. Всё чаще чувствую холодок в лицо, говорят, смерть отбрасывает из будущего в настоящее, т.е. назад, некую свою тень. Не её ли я улавливаю?! Поэтому и заспешил. Гены в детях отдыхают, ни один из моих пяти сыновей и дочка Даша, моей литературой заниматься не будут, это на сегодня «не то наследство», не мешок с наличкой, прискорбно, конечно, но я так чувствую и вижу. К тому же мой любимый штатовский фантаст Хайлайнен в своём дневнике записал: «Литератор должен не только написать, но и сделать всё, чтобы довести написанное до читателя. В этом высший профессионализм профессионала!!!» Я тоже передумал оставаться любителем-дилетантом. Вот такие дела, впереди работа и нервы. Как подумаю, представлю – и умирать некогда.

Я. Ма Ва Су

## Поэзия ощущений

Очень рыбный четверг.

Страсти-мордасти! В первоапрельскую ночь.

Совковое происхождение и соответствующее воспитание, да образование, напрочь сделали меня ортодоксальным атеистом. В моей системе миропонимания места господу Богу просто нет. Одновременно, и это огромное везение, я не подвержен и суевериям: чёрные коты, рассыпанная соль, пустые вёдра, 13-ть, разбитые зеркала, наговоры и привороты – власти надо мной не имеют. Переселение душ, карма, фатальность, предопределённость, столоверчение, вещие сны, гадания, остальная мистика, всяческие кровные и энергетические вампиры, харизматические личности прочее-прочее – не воздействуют на меня ну ни как! Я в этом отношении простой, как двери от сарая, и мне от этого хорошо. Метода так же проста, как и упомянутое плотницкое изделие. Сталкиваясь, к примеру, с демонически-харизматически-энергетическим vip-вампиром, я, вместо того, чтобы пугаться и лихорадочно прислушиваться к ощущениям – потекла там у меня кровь откуда-нибудь, или что другое, в его сторону, мысленно усаживаю этого vipа на … унитаз. И всё становится на место, особенно если у него не бурно текущее расстройство нижнего устройства, а затяжной запор. Вид тогда соответствующий, гримасы тоже, и куда вся это мистика девается, когда вся в тужение уходит?! Классный метод. Дарю безвозмездно всем, у кого язык присыхает. Когда он директора-начальника, и тем паче – министра, или президента видит, или не дай бог самого господа-Бога, или аватару, шамана, колдуна! Унитаз, поза «петуха на насесте» снимают весь флер, всё нечеловечное и раскрепощают наблюдающего, только чуть-чуть фантазии – и порядок. Попробуйте – благодарны будете. Так что всю жизнь далёкий от всего потустороннего, я и в тот вечер совершенно не предполагал попасть во что-то такое эдакое!

Старость – не радость, как известно. День начался с определённых, уже почти привычных, реанимационных процедур, что здорово усложняет жизнь и портит характер. Потом была повышенная активность сотрудника СМИ, живущего в интенсивном временном ритме, связанном с еженедельным выпуском прожорливой оппозиционной газеты. Так что к вечеру, что ноги, что спина, что настроение были тяжелы, не гибки и несколько желчны. Хотелось прийти, закрыть плотненько дверь, что-нибудь пожевать, отключить телефон и придавить ухом подушку. Но когда, на лязг воротного засова, на дорожке появился, задрав хвост, Ржавый, я понял, что начинаются сюрпризы, и подушку придавить удастся не скоро. Тут необходимо предисловие. Ржавый – это кот. Редкостная скотинка, смесь русской трёхцветной бабушки с сиамцем дедушкой, а получившуюся дочку обгулял дунайский камышовый. Родившийся малыш - тот ещё гибрид по кличке Ржавый. Куда крупнее, чем усреднённые коты - тяжелый, длинный, настырный, ненасытный, с хриплым мявом, децибел на 90, и весь в свою хозяйку, потому, что он – не мой. Лидочка его хозяйка! Как моя мама умудрилась, родив меня в послевоенный голодный 46й год ещё и Лидочку кормить молоком, у меня в голове слабо укладывается! Но факт – он и в Украине, вроде бы факт, имеется у меня молочная сестра, конечно, лучше бы её так близко не было, но существует такое понятие, как «неизбежное зло», и имя его, в моём понимании – Лидочка. Очень самостоятельная дамочка, на один день меня младше. Если бы не эта деталь, было бы совсем худо. Лидочка, пытавшаяся раз семь устроить свою личную жизнь, нарывалась всё время на пугливых и слабых «не тех мужиков». Они, попробовав этого кайфа, становились до неправдоподобия смелыми и бросали мою молочную сестричку с завидным постоянством и последовательностью. Так что она была переполнена ядовитым убеждением, что мужчины – это вообще то и не люди, если разобраться, а так что-то непонятное и трусливое, пасующее перед настоящей самодостаточной и грудью пробивающей себе дорогу к благосостоянию бизнесвумен. Из всех живых существ только Ржавый держался рядом с нею удивительно долго, хотя я подозреваю, что благодаря тому обстоятельству, что отбывая в вояжи - то в Китай, то в Турцию, то на курорт на лыжах покататься, Лидочка заводила этого бандита ко мне. Весь в хозяйку, котище считал меня своей собственностью. ( Я принципиально ни животных, ни женщин не бью!) По его понятиям я родился и жил, что бы его гладить, кормить и холить, - и требовал этого с настойчивостью вооружённого гоп-стопника, перехватившего одинокую жертву на тёмном пустыре. Вот и сейчас он талантливо путался под ногами, мурчал, как троивший двигатель, добиваясь рук, ласки и вкусненького. Лидочка, как всегда, не предупреждая, на правах сестры и заведомо умнейшей, (когда я пытался что-либо вякать в свою защиту, она вставляла руки в боки и задавала сакраментально-уничтожительный вопрос: «Если ты такой умный, где твои большие деньги?!» И после паузы победно подытоживала: «То-то, мужичок!» «Мужичок» у неё подозрительно смахивало на «дурачок», но это уже мои гнусные инсинуации) вломилась ко мне в дом, оставила Ржавого, записку, пакет с кошачьей едой и … аквариум. За 62 года нашей родственной связи всякое было, но аквариум?!

В пятиведёрном толстостенном сосуде одиноко плавала какая-то рыба. Я слабо знаю сей предмет. Окромя гуппи, карасей, селёдок, раков, знаю ещё вуалихвосток. Похоже, что это плавала именно она, какая-то зелёно-золотистая, с кучей плавников на спине, хвосте и животе. Рыбьи глаза в окружении мешков и морщин, как-то безразлично пялились на меня, рот что-то жевал, пузырилось какое-то техническое приспособление у задней стенко аквариума. Я сцепил зубы, в мозгу зигзагом пронеслись лихие слова, ненормативной лексики, конечно. Будь тут сама Лидочка, неизвестно, где бы очутился этот аквариум, на улице, или её голове, кто знает?! И записка ничего не прояснила. Дескать, я по делам, а тебе, бездельнику, нечего делать, корми рыбку да гладь Ржавого – это, дескать, облагораживает и эстетически развивает. Меня даже не успокоила пришпиленная к записке купюра. Хотя это был явный прогресс, в течение всей жизни Лидок считала, что она любит животных, птичек, заводит их, но кормить её любимцев должен кто-нибудь другой, например я – нищий, по сравнению с ней, старше на один день, молочный брат. Ржавый мурчал так громко, отвлекая, что пришлось его заткнуть, насыпать жрачки в миску, а остатки положить на стекло, накрывавшее аквариум. Пока он запихивается, можно и собой заняться, переодеться, помыть руки, фэйс, глянуть, что там съестного имеется, чайник поставить.

Я успел почти всё, но тут тихий взрыв разлетающегося вдребезги того самого пятиведёрного аквариума, вверг меня в непредсказуемые приключения. Проклятый жадный котище, проследив, куда я положил пакет с едой, не нажравшись, а он этого состояния никогда не достигал, полез доедать самостоятельно и, конечно, уронил всё. Когда я ворвался в комнату, волна лизнула мои тапки, а Ржавый бросился ловить трепыхающуюся рыбу, вертихвостку эту, тьфу – вуалихвостку. Когда в вашем холостяцком доме с его налаженным мужским беспорядком, в главной комнате, среди любимых книг и прочего, наглая жадная скотина разбивает такую ёмкость с водой, а на улице ещё далеко не лето, лопается и ангельское терпение! Естественно, планка у меня упала. Я зафутболил Ржавого, не давая ему схватить бьющуюся рыбу, хотя это полная бессмыслица – спасти её от воздуха мне было нечем. Вдобавок, я подскользнулся на той проклятой зелени, что засовывают для имитации океана в аквариумы, и стал в позу, называемую в «Камасутре» де вака, т.е. на четыре точки! Оскорблённый невиданным и неслыханным ногоприкладством, Ржавый взвыл хриплым мявом и вдруг всё … застыло.

Трепыхающаяся рыба, ударившись в очередной раз под моей ладонью об пол, как-то неправдоподобно прогнулась, выскользнула и, выпрямившись, я оказался нос к носу с … женщиной. Высокой, в каких-то ярких бесформенных тряпках, напоминающих балахоны Пугачёвой, с красивым, но всё же рыбьим лицом и холодно-водянистыми, ещё более рыбьими глазами. Я знаю, что если что-то может идти плохо, оно обязательно пойдёт плохо, но бабы у себя в доме, посреди лужи из пяти вёдер воды и осколков стекла обнаружить ну никак не ожидал! Ржавый, явно поперхнувшись мявом, рванулся и застрял в полуоткрытой форточке. Гостья гадливо взяла его за шиворот, и лихой котище повис неохайной половой тряпкой в её руке. Кот был так перелякан, что описался, добавляя в несусветный бедлам ещё и это. Я ничего умнее не мог придумать, как спросить: «Ты вообще-то хто?» Она брезгливо отбросила обомлевшего и опозорившегося кота, вытерла пальцы о свои одёжки и, высокомерно рассматривая меня очень рыбьими глазами, процедила: «Рыбка я золотая и волшебная, неужели сразу не понял?!» Пауза длилась слишком долго. Я вообще-то не дурак, как по своему пониманию, так и по посторонним определениям. Ложку в ухо не несу, ботинок на голову не одеваю, могу ответить сразу и в масть. Но тут оказался дурак дураком, в полном ступоре, что значит, не подготовленный к чудесам атеист!?

Видно, имея уже определённый опыт, эта рыбка снисходительно и как бы свысока рассматривала меня, как инфузорию, или дохлую дафнию, предназначенную в корм. Такой я видал часто Лидочку, это было привычно, и я пришёл в себя. Но всё ещё молчал, зная, что лучше выслушать ту сторону, чем высовываться со своим. Подождала-подождала и взялась разъяснять. Золотая она, значит, рыбка, та самая – из сказок и анекдотов. Золотая и волшебная, и должна мне три желания, за любезность, съел бы её Ржавый в рыбьем обличии, в нём она всего лишь крупная вуалехвостка, без чар и возможностей. Такое наглое враньё вконец выбило меня из колеи. Я, правда, не понимал, как она оказалась у меня в доме, но Лидочка могла ещё и не то организовать, желая меня оженить на какой-нибудь своей колежанке по бизнесу, бабьё на эти фокусы ох как горазды. Подсуетятся вот так, а потом расхлёбывай.

Чавкая промокшими тапочками, я двинулся в дальний конец комнаты, чтобы сдаля всё оглядеть, въехать в ситуацию, с мыслями собраться. Сел в кресло, ещё с минуту помолчал. Как советовала мама, провёл десять раз языком по нёбу, взял себя в руки и со всем доступным мне сарказмом провозгласил:

- Значит, рыбка? Золотая и волшебная? Чудеса творишь?

- Да. – Совершенно нескромно отозвалась та.

- Убери тогда бедлам. – Я ткнул пальцем в лужу на полу. – Воду, осколки… - и язык застрял у меня в челюстях. Исчезла вода, стекло, пятно на ковре, даже тапочки на ногах стали сухими и приятно тёплыми.

- Какое будет второе желание?!

Мой безбожный мир стремительно рушился, обломки его безжалостно заваливали хозяина, нагромождались , стукали, больно ранили. Я всегда считал, что умею держать удар, всегда «кип смайл» в любых передрягах. Вот и сейчас собрал остатки себя в кулак, решив: раз пошла такая пьянка, надо урвать как можно больше и жирнее. Посовавшись в кресле, утверждаясь поустойчивее, я воткнул в неё ненавидящий взгляд такой свирепости и твёрдости, что будь он материальным, проткнул бы эту воблу насквозь и ещё с полметра со спины торчало б; и перешёл на изысканное «Вы».

- Второе желание, говорите?

Да, я жду. Она была всё та же холодная рыба, игнорирующая меня на манер Лидки-сестрички. Оскорбившись ещё больше, я пустился во все тяжкие.

- Значит, второе желание будет следующим: Я желаю раз в год попадать в нынешнюю ситуацию, т.е. я желаю – Вы выполняете. И так каждый следующий год!

В рыбьих буркалах зажёгся тусклый огонёк, мешочек по левым глазом дёрнулся от нервного тика. Ага! Оказывается, и у рыбок золотых нервишки есть, и их до живого достать можно!

- Замётано! – перешла на «феню» Рыбка Золотая и пробурчала, как бы в сторону, но так, что бы я непременно услышал: - С такими желаниями можно и года не прожить, всяко бывает!» - и громко мне – Теперь третье давайте, я тороплюсь.

Ошибочка тут допущены была, я из той дурацкой породы, угрозы на которую действуют, как красная тряпка на быка. Когда вожжа попадает под хвост - несёт коней. Меня понесло тоже.

- А третье – совсем простенькое: Пусть у всех, буквально у всех, на теренах Украины, проснётся совесть, ну на манер самурайской, не допускающей даже в мелочах, без самопоследствий, «потерю лица»!

Могильная бледность затопила рыбье лицо моей визави. Нервные тики терзали его всё беспощадней, рот то открывался, то округлялся, то кривился в причудливой гримасе. Вдруг она рухнула на колени, с деревянным стуком коленных чашечек, возвела молитвенно руки и потерянно зашелестела непередаваемо просящим голосом.

- О, пощади! Я должна выполнить, но я не смею! Последствия твоего желания столь ужасны и кровавы!

- В чём дело? Или силёнок не хватает?

- Бесценный, Вы, возможно, не до конца представляете последствия Вашего желания, разрешите я Вам помогу?!

Подвоха я не почувствовал, и, видя её распростёртую и униженную у своих истоптанных шлёпанцев, милостиво кивнул, не так уж часто могущественные женщины вот так валяются у моих ног, вымаливая разрешения мне же помочь. Длинная холодная рука метнулась ко мне, влажные пальцы коснулись лба. В памяти, как на экране кинозала, всплыли все одиннадцать гравюр Кёоси Сы, почти неизвестного в странах Северных варваров, мастера XVII века. Все одиннадцать, поэтапно изображающих ритуальное «санпуки», т.е. то, что мы, по недомыслию, называем вульгарным словом «хара-кири»! Я отчётливо видел бесстрастные лица, белые скорбные одежды, нож в недрогнувшей руке, замах, смуглый живот, прорезаемый изящным изгибом, повторяющим сердцевину иероглифа «Ло». От левого низа над выпирающей тазовой косточки, поперёк, между лобком и пупком, до печени, и потом назад и вверх до самого солнечного сплетения. Я видел неэстетично выпавшие внутренности, пот на лбу и верхней губе и внимательные глаза стоящего сзади секунданта с обнажённым мечём в руках, задача которого состояла в том, что когда страдания станут нестерпимыми и «потеря лица» станет неизбежно-вторичной, милостиво снести тому голову, спасая от неминуемого несмываемого уже ничем позора. Гениально анатомические картины Кёоси сменились невиданным, но до боли знакомым. Длинными шеренгами, на коленях, стояли наши люди, те самые, изо дня в день мелькающие на экранах ТВ и страницах газет. Расстегнутые пиджаки и штаны, галстуки на сторону, рубахи задраны, в руках различные кинжалы, ножи, тесаки. Отвисшие животы дрожат от предчувствия, на лицах почти самурайская решимость и украинский пот! Позади никого нет, некому милостиво сделать контрольный выстрел, все в первом ряду, все на коленях, у всех прорезалась совесть, а грехов накоплено за десяток сампуки и полста харакири. Страшная ночь надвигалась на страну. Были Вальпургиевы ночи, Ночь святого Варфоломея, наступала ещё ужаснейшая ночь неразумного, жестокого Марка!

Ещё не до конца понимая, какую национальную катастрофу вызываю, - обезглавливание страны и чудовищные траты на похороны сотен тысяч бюрократов, я всматривался в знакомые лица. Вот все гаранты, все премьер-министры, леди Ю с задранной юбкой тоже здесь (когда-то у неё были очень приличные ноги, теперь не то, значит, не жалко), все силовики, все законодатели, прокуроры, министры, судьи, все нувориши, все олигархи – все те, кто много лет буквально пасётся в народном кармане, все те, кто обещает одно, а делает совсем другое – стояли на коленях, ожидая последней команды прорезавшейся совести… раз и всё! Соблазн был велик, очень велик!!!

- Бесценнейший, одумайся, пощади! - Это ко мне! Это стоящая на коленях Золотая и Волшебная.

- Ты что, одна из них? – Вопрос прозвучал, как вбитый одним ударом гвоздь. Она сжалась, съёжилась:

- Разве иначе выполнишь чьи-то желания!

- Но я не вижу тебя там, в тех шеренгах! – Она в ответ, не вставая с колен, молча показала тоненький остренький кривой ножичек, каким так удобно потрошить рыбу.

Да, соблазн был очень велик. Но не было практики, я никогда мысленно не усаживал на унитаз больше одного человека! А тут такое множество. Система проверки давала сбой. Я проглотил ставший твёрдым комок воздуха. Страшно! На смену могут прийти ещё худшие.

- Ладно, отложим на год, возможно, одумаются… - Где-то вдалеке начал нарастать звук, не то милицейской сирены, не то скорой помощи, или спешащей к огню пожарки.

Рыбка, как и я, отвлеклась, прислушалась. Звук нарастал, меня что-то тронуло мягко, но сильно.

- Ба! Да я заснул в кресле, а надрывался сиреной закипевший чайник. Ржавый же залез на спинку кресла и пытался играть с моим ухом, трогая его своей лапкой.

Быстрый взгляд вокруг. Аквариум целёхонький, вобла-вуалехвостка всё так же плавает и пялит на меня свои водянистые рыбьи глаза, под левым мешочек сипается нервным тиком. Я отвернулся, с трудом разогнулся. Со времён флотской службы не спал в таких идиотских условиях. Заварил чай, нарезал хлеба и к хлебу. Замузыкалила мобилка.

- Ты что, спишь? Ты где?

- Почти. Дома.

- Учти, «эмигрант», я уже в Одессе, а тебя нет, моя мама волнуется, вопросы задаёт.

Известный всем любителям юмора голос молодо и напористо вырывался из трубки. Я глянул на часы – 13 минут, как началось первое апреля. Ржавый гениально путался в ногах, парил чай, пялилась рыбка из аквариума.

- Миша, я буду в 10, как всегда. Завтракаем в «Пани, Иногда!» и на дерибабушку. – Трубка отключилась. Он всегда был жутко деловой. Юморина – это наш день. «Эмигрант»?! Так меня зовут друзья-одесситы, считающие немалым предательством мой отъезд из Южной Пальмиры в село за 100 километров от них.

Вот и Миша не преминул напомнить, хотя сам то в Питере у Аркадия обретает, то в Нью-Йорке у Вилли в кабаке, то в Москве, у себя, в театре. На правах старшего и бесспорно состоявшегося, он позволял себе иногда командовать.

- Ржавый, пошли быстренько спать. Кот согласно кивнул, двинулся впереди, смешно перебирая задними, как-то несоответствующими всей его стати, кривыми ногами. Вдруг обошёл по максимально возможной дуге этот самый аквариум, и как бы прячась, запрыгнул в кресло у кровати. Придавливая ухом подушку, умащиваясь, я старательно гнал мысли об увиденном - то ли во сне, то ли наяву. Сложно быть атеистом.

Через год разберёмся.

Щелчок выключателя погрузил реальный мир в ещё более реальную темноту.

Я лукавил, даже с самим собой, лукавил не только альтруизм, помноженный на атеизм, сдержал меня от настойчивости в третьем желании. Нет, там, в той шеренге, с голыми пузами и на коленях я краем глаза увидел бороду, лысину, 16 зубов в вымученной улыбке, руки со знакомым ножом. Короче, я увидел самого себя.

Пауза в год ну просто необходима!

Я. Ма Ва Су

## Павлина

С таким зверёнышем я ещё дела не имел и не подозревал, как это сложно и интересно. Но по порядку.

Мы втроём (имеется в виду стая: Чук, Гек и я) второй день наслаждались свободой, прозрачной августовской осенью полуострова, предстоящими длинными днями двухнедельного отпуска. За вчера псы оббежали все нужные им места, отметили по-новому территорию, что-то заполевали, наелись, и сегодня увязались за мной. Ружья я взял, но буду ли стрелять, я сомневался. Просто не принято было надолго выходить со двора с пустыми руками. Без определённой цели прошатались несколько часов и, устав, умиротворённо повернули к дому. Рельеф тут создавал некую аномалию. Прикрытая от жгучих северных ветров, длинная ложбина была как бы узким толстым языком относительно южной растительности. Тут изобильно разрослось то, что на открытых местах было немыслимым. Лиственные деревья загораются багрянцем и золотом уже к середине августа, так что стояли во всей красе осенней палитры, стелясь ярким ковром под ноги. Красиво, ничего не скажешь. Тропа позволяла, и я, повесив двустволку широким ремнём-погоном на шею, сложил на ней руки и вышагивал с чувством хозяина и единственного наблюдателя этой окрестной благодати. Лайки, набегавшись и проголодавшись, всё больше перегоняли меня, стремясь ко двору, к миске. И что может случиться в трёхстах шагах от родного двора, в местах обжитых и известных не хуже собственной кухни?

Я увидел только тень, солнце светило в спину. Удар, как тяжёлым дрючком по горбу у основания шеи! Рысь сбила меня с ног, но до мяса не успела добраться, помешала толстая стёганая куртка да ружейный ремень. Времени у неё тоже не было. Собаки в момент сняли её с меня, визг, хрип и, перевернувшись на бок, высвободив голову из полуоторванного воротника и листьев, в толщу которых она забила меня своим весом, мне осталось только отогнать собак, чтобы шкуру не портили. Обидчица была мертва. Крупная, поджарая, даже костлявая, несмотря на обильное лето, лежала, нелепо подогнув голову на сломанной шее, из разорванного брюха текла кровь и сукровица. Псы зализывали друг другу раны-царапины – обычный их ритуал после драки. Я с трудом встал на ноги, и ничего удивительного – представьте себе, что на вас внезапно с силой кинут плотно набитый твёрдый мешок весом килограмм в 30. И у этого мешка есть ещё и лапы с когтями, и что-то негаразд з головой. Именно так – ненормально, нелогично выглядел поступок убитой рыси. Сытой осенью нападать на самое опасное существо, на человека?! Несусветная глупость. Зачем, почему? Я перевернул труп. Не калека, не подранок – загадка. Псы перестали лизаться, насторожились, я поднял уроненное оружие, рваный погон повис длинной неохайной соплёй. Что насторожило лаек? Может, рысей пара? Или что другое? Подняв головы, собаки дружно гавкнули, кинулись к соседнему дереву, стали подпрыгивать. Ага, одно нестандартное событие вытекает из другого – не менее удивительного. На длинном горизонтальном суку, сжавшись в комочек, полыхая глазищами, затаился рысёнок, ростом с рукавичку всего, не более 2-3 недель отроду. Как убитая мамаша умудрилась его родить под осенние заморозки, нарушая тем самым ритмы природы – ума не приложу. Рыси, да и вообще не испорченные общением с человеком животные брачуются, приносят потомство и вообще всё делают в самый подходящий климатический период, иначе им просто не выжить. Это не комнатная, даже не помоечная кошка, или псина. В тайге, лесу, тем более в тундре тёплых парадных, чердаков, не заизолированных теплотрасс по подвалам нет. Тут тот, кто выбивается из ритма, приговорён к поражению. Но факт остаётся фактом, даже если он не укладывается в формальную логику.

Вот лежит мёртвая мамка, напавшая на человека, а вот на суку детёныш, которому положено было родиться месяца 3-4 назад. Что делать? Лайки не советчики, им бы только добраться. Размер роли не играет, нежный возраст тоже. По запаху – это враг, причём опасный враг. А враженя между тем шипело и жгло меня, нас, глазами. Такое слабое, а такое непримиримое и глупо геройское. Оставить его в лесу? Не более чем в течение суток оно погибнет. Убить самому, или отдать собакам – рука не поднимается – котёнок же, дитя малое. Забрать с собой – это целая череда сложностей и трудностей, многих даже и не предусмотришь, о рысях я вообще знал чуть-чуть, а рысятах – вообще ничего. Не будь я сентиментальным горожанином – котёнок бы погиб по простым и жестоким законам выживания; ни один из местных, живущих, к слову, по тем же законам природы, лишь чуть-чуть сдобрённых человеческой цивилизованностью, не взялся бы за приручение и заботу рысёнка. Я же загнал царапающуюся кроху в шапку и поминутно цикая на прыгающих недоумевающих собак, понёс враженя домой. А там посадил его в глубокую бочку, чтобы псы не достали, и занялся шкурой убитой рыси. Белуя её, я удостоверился, что она кормящая, из сосцов капало молоко. Руки знали своё, а голова была уже занята котёнком. Где поместить, чем и как кормить, как уберечь? Ну, младенец в доме, понятны заботы. У меня было и сгущенное, и сухое молоко; из мамаши я выдавил грамм 30-40 настоящего и, несмотря на брезгливость, чуть лизнул, чтобы понять, отличие природного, от имеющегося. В общем, три первых дня были дурдомом «Зоосад на дому». Оно всего боялось,а более всего меня. Видно, я ему казался огромным и ужасным великаном, задумавшим невесть что. Котеня пошматовало две пары перчаток и руки сквозь них. Из-за не того молока его пронесло, и я, тихо ругаясь, мыл по углам, одновременно удивляясь, как трёхсотграммовый котёнок может столько нагадить. Несмотря на тихую теплынь, я не мог вынести его на улицу, или устроить его там. Лайки бы в три секунды вытряхнули из него жизнь. Только изба, как территория сплошного табу, да выучка к беспрекословному подчинению спасали котенка. Вначале я ошибался, посчитав, что это «мальчик» и из-за очень бледного окраса, как бы в противовес, назвал Павлином. Где-то день на четвёртый, глядя в след прячущемуся от меня зверёнышу, отметил, что под торчащим столбиком широким хвостиком классическая восьмёрочка. Павлин оказался Павлиной. Потом, много времени спустя, я понял, что Вредная Девка совершенно не реагирует на кличку, т.е. она опускала определённое буквосочетание, воспринимая только тембр и эмоциональный окрас моего голоса. Что Павлина, что Мальвина, Наташа там или Хивря – ей было всё едино. Она шла на голос и только.

А пока отпуск превращался в ад. Я мгновенно привязался к котёнку, а как всё устроить, не знал. Время же летело стремительно. Ещё неделя – и надо было брать с собой несовместимое – её и собак. Всегда во всех служебных поездках, вдоль Северного Морского пути, Чук и Гек были со мной, и были добрыми, верными друзьями и помощниками. Я не беспокоился о запорах на дверях, о сохранности имущества и тому подобных мелочах. Не цацкался с буйными здоровяками, наглеющими бичами и прочей публикой, живущей за счёт луженой глотки и длинных рук. Во всех случаях наличие двух крупных клыкастых собак дисциплинировало, так просто наехать даже на явного пришлого, явного горожанина, было небезопасно. А тут сила и навыки собак вошли в противоречие с наличием малютки-кошечки.

Пришлось варварски ломать инстинкты псов. Я их повязал – лапы, пасти – пришлось придумать целую конструкцию, чтобы, примером, ударом хоть и связанной морды они её не убили, или не покалечили. Псы активно были много недовольны. Хозяин то я хозяин, даже вожак, но вытворять такое! А делал я и в самом деле неординарные вещи – в ускоренном темпе создавал, организовывал, взаимное привыкание, натиранием собачьих носов тельцем, шкуркой рысёнка. И её пришлось пеленать, чтобы не пускала в ход когти. Меня она уже начинала терпеть, с моего ведь пальца начиналось кормление. Налив в блюдечко молока, я мокал палец, брал Павлину за шкирку и, тыкал носом сначала к пальцу, потом в блюдечко. Фыркала, пускала пузыри, страдала животом, но жила, налаживалось. Но притирание к собакам воспринималось, как преддверие смерти. Все трое, связанные, взъерошенные, с глазами, налитыми ужасом, кровью и огнём, и я как виновник всего этого насилия. Кончался сеанс – псы, насмерть оскорблённые, уносились от меня со двора, рысёнок забивался куда-нибудь по той же причине. Пришлось даже привязать собак, чтобы они не улизнули в лес с ночевой, и не прервался процесс. Пусть варварство, но метод «бобика и горчицы»[1]- самый действенный из известных. Вздохнул я более-менее свободно прямо за день до отъезда.

Псы валялись валетом на тёплых досках крыльца - оно, как у всех изб на севере, строго на юг устроено. Был солнечный прозрачный осенний день. Ни ветерка, солнце хоть низкое, приятно грело. Я вынес себе стул, а потом и старую шапку, где было устроено гнездо рысёнка. Она более-менее доброжелательно уже ко мне относилась - не пугалась, не шипела, признав за полезного и тёплого. Вот и в тот день, усевшись, я положил шапку с котёнком на колени, тихонько пальцем почёсывая её за ушами и на затылке. И собак разморило солнышко и неизбежность, вытекающая из моей ежедневной настойчивости. Учуяв её, не ушли, не заворчали, принимая котёнка рыси уже не за врага, а за неизбежное, но терпимое зло в нашей стае. Сидели мы так все, грелись, переваривая обильный обед. Мучая собак привыканием, я их в награду кормил, как на убой, от пуза. Вот и сейчас они лениво вылёживались, уложив рядом раздувшиеся неподъёмные животы.

Киска пригрелась, разнежилась и от солнца, и от ласкового пальца. Мурчать она не умела, и никогда этому не научилась, но в её ворчании, хрипловатом, похоже сорванном голоске, уже почти не слышно было угрозы – наоборот, прорывались вполне добродушные призывающие к продолжению ласки нотки. Осмелев, освоившись, она вылезла из шапки, обошла её по кругу, выискивая местечко ещё уютнее и знакомясь с окружением. Устроилась на моей ляжке, где солнечное тепло объединялось с теплом моего тела, а внизу вповалку лежат собаки, дышат, дёргаются, косят глазом, неуклюже стучат хвостами. Залегла Павлина, чувствуя себя в безопасности, убедилась, что я – защита надёжная, хоть и делаю вещи непонятные и противные, но боли нет, в обиду не даю. Залегла, значит, и вдруг потянулась лапкой к шевелящемуся хвосту Гека. А тот глянул и отвернулся, чтобы не раздражаться – какой толк! Я ведь тут, и не позволю – это же ясно, как божий день, уже впитано сеансами, связыванием и внушением. Потянулась, значит, заинтересовал её сей предмет, и даже лежащая рядом морда Чука не страшит. Я рисковал, конечно, но когда-то ведь надо было решиться, а тут ещё отъезд подгонял. Беру я, значит, разыгравшегося рысёнка и кладу на спины лежащих валетом собак. Коснулись они и замерли. На мордах псов мука и покорность, у Павлины шерсть дыбом, но когти втянуты. Я погрозил собакам пальцем. Жест, как и голос, командой является. Часто ситуация в лесу такая, что сказать ничего нельзя. Поэтому все команды дублированы жестом. Я этой премудрости у кинологов с погранзаставы научился. Увидели псы мой запрещающий палец и смирились, хоть и не связаны были, а не ушли, стряхнув с себя такое ненавистное ещё недавно существо. И она не повела себя дурой, когтей не выпустила, ворчать не начала. Сначала робко, а потом всё смелее прогулялась по их бокам, животам, позаглядывала в глаза и, совсем осмелев, улеглась на обоих, греясь живым теплом. Так мы просидели с час. Потом я забрал Павлину в шапку, разрешив тем самым лайкам пойти по своим делам. А на следующий день произошёл ритуал приёма. Повторялось солнце, обильная еда, но инициатива уже исходила не от меня, хотя и под моим контролем. Обнюхаться, доверив визави морду, глаза, нос – знак достаточного доверия. Но когда рысёнок сам, скользя когтями по штатине, отправился с моих колен к собакам, произошло именно это. Хвосты, загривки, молчание – всё выдавало мирный исход процесса. Я переживал за малую – откуда у неё может быть опыт и тямка, вдруг спонтанно испугается, наерошится. Обошлось. Великий инстинкт, так великолепно подмеченный Киплингом «Мы с тобой одной крови! Ты и я!» сработал как нельзя лучше. Через полчаса они живописно валялись в затишку на солнышке. Могучие волохатые тела матёрых псов и тонкое гибкое, бледно-бледно золотистое тельце от силы месячного рысёнка, да ещё женской стати, утонувшее в голубой шерсти поверх тесно лежащих псов. Я даже рискнул пойти за своим видавшим виды Федом и оставить их одних. Потом фото этого «возлежания» было напечатано в журнале «Охота и рыболовство» как пример редкостного феномена.

В очередную командировку-путешествие мы отправились вчетвером, и собаки исправно несли свою охранную службу. Даже чересчур исправно. Я чуть-чуть гордился и хвастался рысёнком. Пошил ей лифчик-нагрудник вместо ошейника, сплёл нарядный ременной поводок. Она же приняла правила поведения, глядя на собак, на удивление быстро и полно. Никуда не отлучалась, ходила, как привязанная, поводок всегда провисал, тянуть не надо было. Сидела на рюкзаке гордо, даже презрительно, не отвлекаясь на любопытство окружающих, да и Чук с Геком совсем не склонны были кого-либо близко подпускать. Самые смелые мужчины, как и самые разбалованные дети, понимали рык псов совершенно однозначно. Близко не подходили, рук и гостинцев не тянули. Любовались издали.

Павлина стремительно росла, набирала веса и силы. Постоянная возня, игра с собаками была прекрасным силовым тренингом для неё. Она совершенно вписалась в нашу компанию. Доверяла им и мне полностью. Особенно после одного смешного, но и печального случая.

Было уже следующее лето, самое его начало, когда всё растёт, цветёт, торопится размножаться. Мы возвращались из длиннющей поездки. К этому времени из котёнка Павлина превратилась в полноразмерную рысь, даже с признаками акселератства. На плавбазе я её взвесил, и оказалось, что она полностью соответствует пословице о невестах: «Если весит пуд и веник, значит, уже заневестилась, можно замуж отдавать.» Ещё бы! Кормил я её куда обильнее, чем рысям достаётся зимой в природе, а тренинг с собаками всё перекачивал в мышцы, связки, сухожилия. Павлина была истинной красавицей, да ещё необычной расцветки. Всё как у нормальной рыси, но на грани альбиносности, даже в зелени глаз проступала какая-то краснинка, придавая ей особую свирепую красоту. Слабозолотистая шубка подчёркивала мощный костяк, плотность и рельефность мышц, широту груди, поджарость живота, мощь широких лап. Задорно торчала широкая лопаточка хвоста, украшенного, как и уши, кокетливой кисточкой более тёмного цвета. Еле уловимые пятна создавали иллюзию муарности её шелковистого сверкающего меха. И, похоже, она знала, осознавала свою красоту. Суперсанитария, суперуход за собой, суперкошачья чистоплотность. Нет лучшего способа до конца познать животное, как переспать с ним в одной кровати. Чего греха таить, Павлина любила греться об меня, не меньше, чем с псами. Но я никогда не был с блохами, в отличие от лаек – те иногда себе это позволяли, общаясь с разными там собачками, поэтому меня она выделяла особо и, когда выдавался случай, никогда его не упускала. Раз два – и слышишь – тихонько сунется под одеяло, или на спину кресла залазит и ложится так, что и на кресле, и у тебя на плечах и шее, как воротник. Так вот – никакого неприятного запаха я, аллергик, уловить от неё не мог, что бы она ни ела – через полчаса дыхание свежее, как у очень здоровой и некурящей женщины. Тепло ровное и крепкое, шерсть нежная, блестящая, чистейшая. Правда, тяжёлая она была и твёрдая, как гиря, вся сбитая, мощная, сильная.

Так увлёкся описанием своей красавицы, что о смешном и печальном случае забыл.

Возвращались мы , значит, сошли с парохода и отправились на железку. Городишко тот в принципе – большая деревня. Люди огороды, скотину держат прямо в центре, и собак, конечно, немеряно. Как учуяли эти кудлачи Павлину – прямо слюной давятся, заходятся от лая. Я к станции и, без внимания, что собаки-то не все привязаны, не все хозяйские. Сложил вещи на скамейку и к начальнику. Только я за двери – и тут началось. Выбегаю назад – картина: Павлина на столб деревянный лезет, а лайки в круговой обороне, уже скоренько тройку-пятёрку шавок придушили и примеряются к тем, что покрупнее. Визг, лай, хрип стоит, мужики матерятся – кому это приятно, когда твоего, вроде бы и боевого, Рокуса или Полкана какие-то заезжие раз-два – и к Аллаху отправили. Кто-то уже за ружьём побежал, на севере народ скорый на расправу по подобному поводу. Такое бывало у меня не раз: мои идолы устраивали бойню, и я исправно платил за выпущенные собачьи кишки. Да что собаки. Чук и Гек как-то по молодости, по моему недогляду, корову зарезали, удивляясь лёгкости содеянного, дескать, такой большой и сильный зверь, и такой сырой и неповоротливый. Приходилось вешать им на ошейники полено на цепочки. Общеизвестное на севере средство от излишней резвости и агрессивности, как для зверовых собак, так и для бугаёв-производителей – у тех и у других не совсем подходящий характер и темперамент для населённого пункта. В этот раз стрельбы не получилось – пока обиженные прибежали с ружьями, я тоже собрал автомат свой, и, увидев мою многозарядную машинку 12 калибра и выражение лица, мужики приутихли и согласились на могорыч -инцидент был урегулирован. В этот раз я ставил выпивку с лёгким сердцем, ибо увидел нечто примечательное. То, что Чук и Гек

защищают меня и Павлину, было нормально и привычно, но впервые рысь не спасалась пассивно на дереве. Когда мелочь была передавлена, чтобы не путалась под ногами, и разборка подошла к апогею, когда вот-вот столкнутся более-менее равные по весу, размеру – я не говорю по силам, потому что равных в драке моим псам я так за 7 лет и не встретил - она оставила индивидуальное бабье спасение, как бывало всегда раньше, а, выбрав себе противника, вмешалась в свалку, и двое из одиннадцати трупов были на её совести. Я с удовольствием чокался с подобревшими от выпитого мужиками, зная, что с этого дня в Ягодно-Лосьевом можно оставлять всех троих: Чука, Гека и Павлину. Не пропадёт подруга, не потеряется. Пусть со стороны это и кажется несколько жестоко, или даже цинично. Когда живёшь достаточно близко с природой, это не так – это нормально, ибо жизненно и функционально. Естественный отбор – это и драка тоже, и смерть в драке – ведь выживает сильнейший! А выживая, даёт вильное потомство. Так и только так!

Павлина – Девка вредная. Так окрестили её мои гости. Людей она воспринимала в двух эпостасях, и разделение это зависело от места. Дома т.е. в Ягодно-Лосьевом все, кроме меня, были совершенно нежеланны. Стоило кому-нибудь завернуть на огонёк, как рысь, фыркая глухо, сдавленно порыкивая, уносилась со скоростью гепарда в лес. Там у неё имелось несколько «сторожевых» деревьев, с которых зимовье просматривалось с разных сторон, и, пока визитёр не уходил, не уезжал, не улетал, Павлина ни ногой, и даже мне или собакам было бесполезно отвлекать её от этой бешеной ревности. Чужие люди на хуторе для неё были, как кость острая в горле, она страдала искренне, полно и бурно. Когда же снимался с колышка поводок-нагрудник, а со временем и намордник – а это значило, что ненавистные чужие люди будут во множестве окружать её – она на удивление добродушно, с царственной небрежностью воспринимала любую толпу. И вела себя гордо, но корректно, только полыхала глазищами поверх голов всегда чрезмерно любопытных людей.

Я не зоолог, никогда специально до этого случая не изучал животных. Но симптоматично, что первой книгой, которой мама увлекла меня в мир чтения, был Сеттон-Томпсон, с его чудеснейшими рассказами о животных; волчица Бьянка, лис Домино на всю жизнь протоптали тропку в моей душе. Потом я прямо выискивал подобное. Читал Бьянку, Рони Старшего, Пришвина, Серую Сову, всяческих исследователей и описывателей Африканских Сафари (Пржевальского, Роборовского, Козлова – собирателей зоологических коллекций Азиатских «белых пятен»). И всегда жалел, что их, этих книг, так мало, так скупо описан удивительный мир «братьев наших меньших». А так как я буквально воспринимал аксиому» что мы ответственны за тех, кого приручили», то старался не вредить. Собаки – это собаки, они срослись с человеком так давно и прочно, что многие просто не могут уже одичать, как и овцы, к примеру. Кроме РД, т.е. Русской Дворовой (дворняги в просторечии) да, пожалуй, лаек, никакие собаки с толком и навсегда не дичают. Совсем другое дело – рысь! Взяв Павлину к себе, я нарушил массу законов, и, чтобы не усугублять, всеми силами старался не превращать её в домашнюю кошку. Сначала по необходимости, а потом из-за некоего тщеславия, я брал её с собой в командировки – в Мурманск, возил в Москву и Одессу. Но потом, сразу после описанной выше драки, она уже не изымалась из родного ей окружения.

Рысиха жила сразу двумя жизнями и двумя домами. Моим, т.е. нашим, в Ягодно-Лосьевом, и своим сугубо рысьим где-то в окрестностях. Уходила, когда хотела, приходила, когда испытывала в нас нужду. Конечно, порча была налицо. И я, и собаки, встречаясь с рысями, делали ненужную паузу, вглядываясь – не наша ли это подруга. Благо, что расцветка была чудная, для меня пауза была мгновенной – она или нет. С лайками, видящими и думающими носами, в зависимости от расстояния, ветра и т.д., это было более затянуто, а значит, и чревато. Моё насильственное ломание инстинкта, последующая плотная, абсолютная дружба собак с нею, где-то ухудшило качество Гоэлов[2]. Это была плата за сердечную привязанность, ослабляющая нашу бойцовскую, заострённую на выживаемость силу. Её же, Павлину, Девку вредную, такой поворот в судьбе усилял до опасности нешуточной. Зная человека и зная и обучаясь с собаками, не боясь ни огня ни дыма, ни выстрела, ни лая, живя в доме, во дворе, всё облазив и изучив, она получила, так сказать, Высшее Знание для свободного зверя, прошла Академию – не меньше. Нейтрализовало это её Всезнание, на шкоду, только отсутствие близких соседей, что снимает несколько с меня и собак этот грех. Павлина прочно обосновалась в ближайшей округе, пространственным центром которой был хутор. Какие бои она выдержала и победила только ей и знать, но территорию она отвоевала, это факт. Подкармливал я её теперь крайне редко, изредка, когда не мог устоять перед её просьбами, или после долгой отлучки. Тем более, что пристрастия у неё были не менее причудливы, чем окрас. Любимейшими лакомствами этой крупной мощной кошки, взращённой на мясе и ещё раз на мясе, были три: жареная картошка, долька яблока и вершина кайфа – молдавский Грильяж! Какая она была ляля, отведав своих слабостей! Это было зрелище – глазами, ужимками, прикосновениями, своим хриплым, противным, как на мой людской вкус, мявом она всячески показывала своё расположение, благодарность и любовь. Воистину путь к любому сердцу, любого существа, лежит через желудок, через удовольствие. Псы, конечно, моего аскетизма по отношению к разбалыванию рыси не поддерживали. Уяснив раз и навсегда, что это своя рысь, своя и младшая, нуждающаяся в поддержке и защите, так себя и вели. Я не раз видел их втроём на охоте, видел объевшимися и валяющимися где-нибудь на голой вершине сопки, греющихся, или играющих. Бинокль штука хорошая. Взаимодоверие у них было полное, как и взаимопонимание и иерархия. Видно было, как приноравливаясь к возможностям друг друга, меняются методы охоты. Псы гнали добычу к затаившейся Павлине, прыжок, удар, удача. И рысь спокойно отходит, уступая место трапезы старшим. Много любопытного и захватывающе интересного видел я благодаря близости и сроднённости, как никак – Вожак стаи, и не просто, а объединённой стаи. Изредка, хотя я их давным-давно отучил от этого, собаки, как бы вспомнив обо мне, притаскивали часть добычи, особенно когда заполевали что-то крупное, враз несъедаемое. Павлина делиться со мной добычей не умела, и слава богу. Картинка с Павлиной в центре будет неполная и не до конца понятная, вот ещё без какого жирного мазка. Я уже не раз повторял, что к собакам у неё доверие было дочернее. Так вот. В то лето, благодаря тракторам и щедрости вертолётчиков на солярку, я ленился печь хлеб – не люблю когда на пальцах, особенно между тесто-жир (поэтому и посуду мыть увиливал, даже склонен поступать, как у лапландцев заведено – дать сковороды-котелки собакам вылезать. А что? Санитария только неосведомлённому кажется нарушенной. Собачий язык – вещь уникальная; в Великую Отечественную собаки вылизывали раны людям, и заживало, простите за штамп, как на собаке). Но я отвлёкся. Итак, я не пёк, а ездил за хлебом. А это – путешествие на два дня. Вернувшись, я решил побаловать собак крупяной похлёбкой, а то всё время мясо рыба, рыба мясо. Хлеб, каша для лаек моих были праздником. Наварил казанок и понёс к будке, где была и домашняя столовая. Несу, а Чук на меня как заворчит. Я прямо остолбенел от удивления. На меня! На Хозяина и Вожака, да ещё когда жрать несу?! Ну наглость. Остановился и в упор рассматриваю наглеца, понять хочу. Будка у меня была сбита на совесть. Здоровая, толстостенная и на входе кусок палаточной ткани повешено, вроде дверки-занавески, чтобы тепло не так выветривалось. Я, значит, стою и зрю нахала, а занавесочка эдак задирается, и из будки Павлина вылазит. А её давненько дома не было, а тут вылазит, эдак выгибается, и вижу я, что сосцы у неё, как пуговицы на мундире – оттопырены и насосаны до яркости неимоверной. Не рычал на меня. Чук, не хамил, а предупреждал – Павлина мамой заделалась. Завосторгался я. Это же надо – из всех безопасных мест в окрест она выбрала собачью будку у нас во дворе. Во доверие, во инстинкт! Собак она, как медалью этим наградила. А потом и до меня очередь дошла. Через 4 недели она принесла и положила мне на колени самого крупного из своих котят, тоже девочку, но увы! – нормального окраса. Вот так мы и жили толпой – собаки, рысь и я между ними. Пусть не очень долго, но явно счастливо.

Последующий хозяин, купивший у меня хутор, ленинградский художник Саша Мурудь, даже рисовал Павлину и её следующих детей. Она приходила к лайкам в гости, его же, к большому его огорчению, просто игнорировала. «Вредная Девка» - так он назвал её портрет с выводком в интерьере. Я же никогда потом ни Гоэлов ни Павлину не видел. Понимал: незачем травить людям, т.е. нам всем душу – и так было тяжело.

Я. Ма Ва Су

Одесса. Шабо. 1991г.

## … из романа «Колодец»

Сегодня особый день моей жизни! Сегодня мне не только исполнилось 59 лет, но и я сравнялся в возрасте со своей матерью. Говорят: «ушла, ушел!» о тех, кто умер. Мне кажется это не верно. Ушел!! Предполагает движение куда-то, к чему-то. А вот я догнал свою мать! Значит, 22 года назад она остановилась, умерев, а я продолжал идти. Да, сегодня день сложный, по всему еще и 2-й день Пасхи, тройное сочетание, а далее нагромождается еще и еще — День Победы, совпадающий с первым воскресеньем после Пасхи, днем Памяти, Родительским днем. Я знаю, что официально День Победы - 9 мая, а воскресенье - 8-го. Но капитуляцию подписали именно 8-го мая 1945 года, ровно 60 лет назад. Как все складывается, одно по одному, как кубики смальты, в некой житейской мозаике.

Мать участник Великой Отечественной. Там она выжила, проведя всю войну в Ленинграде, в блокаде, в фронтовом госпитале. Там выжила, а в более сложное мирное время, умерла, не завершив и шести десятков, намного раньше усредненного женского возраста, перерасходовалась!!

Я не люблю кладбище в Родительский, Поминальный день. И не потому, что кто-то в очередной, третий раз, уносит скамью и столик с материнской могилы. Уносили деревянные — видно им нечем было топить, теперь унесли металлические — а в металлолом «хозяйчики» принимают все от кастрюль до крестов, не задумываясь, что своей всеядностью и аморальностью плодят таких же аморальных воров, несунов и воровок. Мораль отступила, вытесненная доходом, деньгами, которые вроде бы не пахнут. Черт с ними с этими крадунами, это ведь несчастнейшие люди, если им приходится опуститься до обворовывания могил. Трудно представить большую глубину падения. Нет, кладбищенские воры, лишь малая толика того, почему я не люблю день поминания усопших и предпочитаю посидеть у матери в другие дни, когда никто не посмотрит оценивающе, что ты принес на цвинтарь, никто не тыцнет тебя захватанный жирными, грязными пальцами и ртами стаканчик со «штапелем», преувеличенно настаивая на обязательном выпивании, «дескать, отказать -величайший грех». В другие дни нет «Ярмарки тщеславия» - что принес, много ли, дорогое ли, что пьет, в чем одет, на чем приехал, подошел ли к нему Иван Иванович или Николай Николаевич?! В другие дни не шныряют между могилок так называемые «нищие», наверное, те самые, которым, из-за постоянной необходимости в опохмелке, нечем топить, а все подпольные, но крышуемые милицией, приемщики любого металлолома, известны наперечет.

Вся эта мелочная, липкая, грязноватая возня живых, мешает погрузиться в единственную в своем роде Грусть по Присоединившимся к Большинству (так писали римляне, предполагая, что всех умерших куда больше чем ныне живущих. Сейчас вроде уже и не так).

Когда имеем, не храним, не ценим - потерявши, плачем! Какая бездна смысла в этой тривиальной, часто повторяемой сентенции. Как точна она - потерявши, плачем!!

Что может быть обычнее, привычнее, чем Мама, пока она жива? Я тоже через это прошел. Мама, та й мама! Источник всего, в том числе и неудобного, мешающего, стесняющего. Она имеет свое мнение, она поучает, стыдит, наказывает - это утомляет, бесит, раздражает - пока жива. Эта и другие ценности, настолько обычны, привычны, всегда присутствующие, что совершенно невидимы, не ощущаемы сознательно, не акцентируемые и поэтому, как бы их и нет совсем, а они есть - пока жива! Просто ты слеп, глух и не далек. Что-то начинаешь понимать сразу же в миг осознания - Мамы нет! А все остальное постоянно увеличивается, как лавина, будет догонять и крутить весь отпущенный судьбою — Тюхе, тебе срок. В этом случае жизнь жестока, как нигде более.

Я не сравниваю и не выделяю себя из других, я просто не знаю достоверно, как это происходит у других. О себе и то мало знаю, но знаю точно - что больно, очень больно. Самое страшное что ничего уже нельзя изменить, поправить тю, тю - поезд ушел! Даже просто извиниться и получить прощение и то невозможно. Чудовищная ноша бессилия перед содеянным. Больно, очень больно.

Когда я впервые более-менее заинтересовался матерью, не как своей собственностью, а как отдельным самодостаточным человеком? Поздно, совсем поздно, лет в 15-17. Осознал это именно на День Победы. Череда праздников. 1-е мая! Это первое мая -демонстрации, гости, застолье. 2-е -подарки, внимание ни хухры-мухры именинник , да еще такой «несчастненький» - ведь люди первого все силы, весь желудок используют на гулянку, в мою честь мало что остается. Смешно сейчас вспоминать, каким, до дурости, я считал себя обойденным. Переживал свое «несчастье», мог ли я видеть и понимать других?! Вряд ли. Наверное, поэтому так поздно, уже начав бриться и провожать взглядом стройные девичьи ножки, я вдруг понял необычность, уникальность Дня Победы, в своей семье. Два участника войны, два победителя - мои мама и папа! Их друзья. Как кувалдой бабахнуло меня по башке когда я, припершись домой поесть, застал пронзительно грустное и в то же время лихое застолье трех баб. Естественно я их всех знал с тех пор, как себя помнил, - мать и ее сослуживицы. Знал, не зная. А тут, как глаза открылись. Грузные, немолодые тетки в мундирах, сплошь увешанные орденами и медалями праздновали. В тот момент я впервые посчитал то, чем и сколько раз играл в детстве - материнские награды. Посчитал и оторопел - 28 медалей, шесть орденов, да приплюсовал сюда еще и именной подарочный, штучный «Вольтер» - эквивалент третьего ордена «Красной Звезды», пистолет, который я раз пять утаскивал из дому, сначала просто похвастаться-поиграть, а потом и пострелять в приморских кручах. Передо мной были не просто военные медики окружного госпиталя, не просто мама Вера, тетя Оксана и Шурочка Голубка. А все, что осталось живого от персонала госпиталя, ленинградского фронта, №226. Операционная сестра, фармацевт и хирург. Все! Остальные на Воробьевом кладбище - 72 человека!! Я не видел и не искал документов специально. Просто когда немного поумнел, их троих расспросил. Если даже что то и не так, не совпадает с официальным, то я уверен: их «ложь» - абсолютная правда. Война не рыбалка и не охотничьи побасенки - никто всей войны не знает, она слагается вот с таких кусочков с таких остатков, и вот с таких трех выпивших, зареванных, совсем не героических в своей грузности, распатланности, с валидолом под языком, баб. Они поснимали тяжелые кителя, глотнули еще по маленькой, попытались что-то сплясать, не вышло – задохнулись, и не старые ведь еще а ... изношенные. Какое страшное слово. По паспорту был возраст средний, а за плечами такая работа как война, что год не за 2 , не за 3 даже, а за 7! Не менее. Тогда был первый звоночек - я зауважал мать, зауважал их всех, даже Шурочку Голубку, вопреки ее матюкливости, болезненному интересу к мужикам, беспардонному сованию носа в дела, которые ее совершенно вроде не касались. К примеру, в мои начинающиеся сердечно-физиологические эмоции. Всё внешнее, бытовое как-то потускнело, стало не главным, перестало выпирать и мулять. Мама стала не только мамой, но и человеком по праву ставшим в один ряд с дедом Лукой и Исидором Моисеевичем, ядовито языкатым учителем русского языка и литературы - теми двумя людьми, которым, как я тогда считал, я обязан всем.

Потом, увы, жизнь, быт стерли остроту открытия. Все как то стало на свое место, утряслось, правда, уже на другом уровне. Мать уже никогда не уходила у меня в тень, никогда я уже не относился к ней потребительски, детский эгоизм кончился, переплавился, перетек в другую форму. Я не только стал уважать маму по настоящему - я стал ее ревниво любить. Не по Фрейду, без патологий и подсознания, а просто открыто и во всех ситуациях. Но житейская метушня оставляла все меньше времени на это, вернее на открытое проявление любви. Взросление и все, что с этим связано, начиная с усложнением учебных программ и интенсивности тренировок до любовных коллизий, отбирало все больше времени. Не хватало суток, я являлся домой все позже и позже. Мать поступила тогда рискованно и широко, но необыкновенно выверено, метко. Она прилюдно предложила мне ключ от дома с такими условиями.

«Вот ключ от квартиры. Ты вправе приходить и уходить, как считаешь нужным, но чтобы милиции и беременных девок у меня в хате не было!»

Тогда, в мои 16-ть, она знала меня лучше, чем я сам себя. Она уже раскусила одну мою природную черточку - я очень тугой на обещания, но если его из меня вычавить, вырвать, я вынужден буду, даже во вред себе, его выполнить.

Ключ и свобода были очень, ослепительно привлекательными. В сочетании с дедовым «Зимом» - просто неимоверны. Я принял условия и за исключением одного единственного раза, выполнил их.

Итак я жил, учился, ездил, знакомился, чудил, снова учился. Мне нравилось и учиться, и жить, и знакомиться. Своя жизнь, свои эмоции, свои знакомства где-то вытесняли, если не сердечность, то продолжительность отношений с мамой, с отцом вовсе разладились, не внешне, а в глубине. Я, когда то любивший отца, куда больше матери, понял, что в его жизни я занимаю куда меньше места, чем думалось. Его ровность в отношениях - не от силы характера, а скорее от некоего равнодушия. Из-за него же он меня и не наказывал, не порицал, не учил. Не от широты душевной, не от понимания, как я думал раньше. Мать срывалась, давала мне бубны, драла уши и учила - читать, правильно держать нож и вилку, чистить зубы, пришивать пуговицы, не быть подлецом с девчонками, отвечать за принятые решения, не раскисать от разбитого носа, промолчать вместо лжи.

Мать была куда большего калибра человек, чем франтоватый, веселый, высокий, остроумный моряк-отец. Я начал понимать ценности как таковые, а не их отблеск и шум. Отец, как скользкая рыба – искал, где лучше, мать никуда не дергалась, тянула свою лямку на одном и том же месте.

Характерный штрих. Узнав, что один из сверхсрочников прихватил пару наволочек и простыней, она не написала приказ, не подала в суд, а... спустила его с лестницы, буквально, тот поломал руку и ключицу. Персональное дело о рукоприкладстве и членовредительстве свернули прямо во время парткома, когда она вместо каянья заявила: - «Если кто ни будь из Вас, товарищи, - она потыкала во всех присутствующих пальцем, - хоть нитку присвоит из того, что принадлежит больным, я и вас спущу с лестницы, но первую помощь подавать уже не буду, раз предупредила заранее» Все вылупились и на нее, и друг на друга. А она, объяснив, повернулась, и ушла. Обалдевший от такого демарша, партком посоветовал «страдальцу», написать левой рукой заявление о переводе и от греха подальше. Больше об этом инциденте не вспоминали, но порядка в госпитале стало еще больше. Хохмачи на полном серьезе, как бы вскользь напоминали, что она не только бывший чемпион Ленинграда по плаванью и по лыжам, т.е. тетка при силе, но и что у нее именной «Вальтер» имеется, и что ствол ему заклепать она не дала. Смеялись конечно, до стрельбы не дошло.

Вторым звоночком стало мое исключение из университета. Считая себя чем -то средним между Гашеком, Ильфом - Петровым и Джеком Лондоном, я на первом курсе начал писать «роман». И все написанное хранил в ящике университетской библиотеки, под ключом, так как квартирная хозяйка была чересчур любопытная. Библиотекари всегда и везде шли мне навстречу. Внешне я тогда был из тех, кого называли «стиляга». Патлы, штаны, башмаки - из старых «Перцев» да «Крокодилов» можно воочию увидеть, каковы тогда были «стиляги», конечно сделав поправку на ультрировку карикатур. Естественно, что такие, как я, раздражали многих, особенно, если, приехав из другого города, несмотря ни на что, поступив, тут же оттирали аборигенов, заняв все доступные студентам должности самоуправления.

Наш Одесский десант загарбал в Кишинёвским университете все, что было только можно. Совет общежития - львиная доля, мы! КВН -95%, мы! Курсовая газета - мы! Ансамбль, на почти половину - мы, тут с молдаванами, тягаться было интересно, музыкальный, песенный народ. Писал я значит «роман» и складывал в ящик стола. Приехал как то с побывки, а в столе пусто. Девчата соболезнуют, объясняют, что все унес заведующий кабинетом марксизма - ленинизма. Я к нему. А он в ответ: «Я твою писанину, русская свинья, бабушке, что семечками торгует, отдал, ни на что другое она не годится.» Сейчас думаю, что о качестве моего опуса он судил где-то ближе к истине, чем думал тогда я, но это сейчас. А тогда просто выдал ему прямо в ехидно улыбающийся рот, отлетел он к окну и затылком об батарею отопления. С такими слабыми челюстями и черепушкой, конечно, нельзя так нагло поступать с начинающим писателем, да еще если тот кандидат в мастера по пятиборью.

Его в травматологию, меня на ковры. С комсомола долой, из студентов долой, в производстве уголовное дело, об избиении с акцентом на политику - пострадавший зав. таким кабинетом. Хорошо у меня были свидетели, что он меня «русской свиньей» назвал. Забуксовало уголовное дело. И простить нельзя, и национализм налицо. Мать решила по-своему. Впервые за жизнь она обратилась к своим пациентам. А латала она лица, руки многим, что сидели тогда в округах, министерствах и флотах. Чисто по-людски, они ей предлагали то, или другое. Всегда отказывалась. А тут сама звонит! Они и рады стараться, и меня, раба божьего, на Северный флот, в школу подплава, где готовились кадры для ПЛ с особыми силовыми установками. «Не хочешь учиться, служи!» С этим напутствием меня и увезли. Привезли как кота в мешке, одного, в сопровождении старшины, сдал он меня, откозырял и уехал. А вокруг меня ходят, понять не могут, что я за «фрукт» такой. Старшина роты, главстаршина Зверев, с усами как у кота, на третьи сутки не выдержал.

- Что, курсант, Ваш отец - адмирал?

- Нет, кап три в запасе.

- Так почему же весь этот сыр-бор?.. Если папа всего кап три...

- У меня мама ... генерал.

- Как это?

- Не знаю, генерал - майор и все, медицинской службы, она лицевой хирург.

У меня хватило совести, попросить Васю Зверева, чтобы разговор этот остался между нами, очень было мне не по себе, что проговорился, мать такого не прощала. За нее прятаться было нельзя, сверх табу.

Так круто решив мои проблемы, она высветилась еще с одного бока. Я был у нее единственным. Каким чудом она после блокады и голодовки (дистрофия у нее была серьезная) забеременела, выносила, родила и выкормила меня, никто объяснить не брался. Три последующие попытки сестер и братьев мне не дали, мама не смогла. Наверное, от этого детского одиночества в семье, я когда дорвался, родил целую кучу — пять сыновей и дочку. Но это так, к слову.

Попал я не просто на флот, а на атомный, на Северный. В заводе, в Северодвинске уже стояла печально знаменитая К-3, стояла с вырезанным энергетическим отсеком, химики мыли ее дезраствором, а в госпиталях доумирали остатки экипажа аварийного атомохода - первые жертвы аварии и лучевой болезни. На моей первой лодке, 310 проекта, реакторный отсек был через переборку. У незнания, изредка бывает, привилегия перед Знанием. Это как раз тот случай. Мы воспринимали два своих атомных реактора, как нечто само собой разумеющееся. Уважали в дозах, отмеренных боевым номером и книгой «Борьба за живучесть», но бояться, не боялись. Счастливая пора молодой глупой смелости.

А Вера Сергеевна, как человек, как врач, как офицер, знала, куда меня отправила. Знала и терпела. Наверное, по-разному шло время для нас.

Я служил, но больше все же жил, набирался опыта, возможно и ума, а вот впечатлений - это уж точно. Как тянулось время для нее, я начинаю чувствовать только сейчас, имея уже своих спиногрызов. Она ждала, и не просто ждала. То время было не просто тягучим механическим ожиданием, что само по себе испытание, а худший из возможных вариантов. В эту тягучку в любой момент могло включиться известие об аварии. Атомный флот был в зародыше, каждая лодка - эксперимент с непросчитанным до конца результатом и риск облучиться, сгореть, утонуть, задохнуться присутствовало намного более реальный, чем я могу передать словами.

Я на всю жизнь запомнил, как просветлело лицо мамы, увидевшей меня, дембеля, на пороге своего кабинета. Так же оно светлело, когда рождались внуки, а вот внучки она не дождалась. Теперь ее нет, я - сирота, по настоящему, глубоко и больно. 9-е мая стал праздником абсолютно по песне - со слезами на глазах, и увы! я не воспринимаю своё сиротство, как блаженство!

Я думаю, не мешает напомнить, что диалектика неискоренима, и присутствует во всём. Наши достоинства - продолжение наших недостатков и наоборот. Моя мама Вера была человеком со всем присущим человеку. Она курила пачку-полторы Беломора в день, могла и загибала словесно так, что краснели и биндюжники, и их лошади, была скорой на расправу; и всем этим наживала врагов и недоброжелателей. С ней даже не уживались, мой отец, например, развёлся. Но по очень большому счёту теневое обсыпалось, как подсохшая глина с мрамора статуи. Её уважали и больные, и нянечки, и коллеги, и студенты, и члены комиссий, и даже враги. Уважали, понимая, что на 77% Вера Сергеевна Красикова живёт безвозмездно для других, а не для себя. Вот, эта отдача и безсеребрянность подкупала даже тех, кто мыслил и жил иначе.

А о себе я думаю так: без неё, без мамы Веры, меня бы не было – дважды. Один раз бы – не родила, второй – не воспитала. Все мы из детства, а у меня там, в детстве, была не только Одесса, между Привозом и вокзалом, не только дед Лука каждое лето в селе, не только Исидор Моисеевич Гольденберг, умудрившийся в отпетом хулигане что-то увидеть и направить, - это всё было потом: в основе, в фундаменте моём была ТАКАЯ МАМА !!!

Я. Ма Ва Су

2005 г.

## Особенности национального позорища

Если Бог хочет наказать людей, то отбирает у них вначале ум, позже здравый смысл, потом совесть, а далее уважение к правам окружающих и моральным наработкам Человечества вообще. Оранжевая украинская власть тупо и бесконечно это доказывает. Вот пример, буквально на днях попавшийся на глаза.

Соседская девочка, такая завзятая ученица, что начала готовиться к школе буквально с середины августа. Кто сожалеет, что каникулы столь коротки, а Юлька прямо «заточенная» на школу. А так как я у нее не только сосед, но и что-то вроде свободно выбранного дедушки, то невольно в курсе всех ее «мечтов», треволнений, подготовок, материальных дел. Я знаю, какие у нее передники, бантики, закладки, обертки, ручки, учебники и книжки вообще. Показала она мне и изданную в Киеве, в детском издательстве, для учащихся всех возрастов, то есть от подготовишек до проходящих кандидатский стаж книгу Н.В. Гоголя «Тарас Бульба». Я не очень-то верил Михаилу Задорнову в его утверждении, что мы, Славяне, что люди, что страны с непредсказуемым прошлым! В этом я непоколебимый материалист, но что было, не может изменить и сам Господь Бог (что, кстати, указывает на его ограничение во всесилии и вообще в наличии, но это другая тема). Было! Было и все!!! Упало Тунгусское тело и независимо от желания кого-либо это факт. А факт даже в Африке и в Антарктиде - факт, ибо произошло. Но то, что не по силам Богу, -изменение прошлого, оказывается, легко проделал с Гоголем некий Малкович. Нет, Гоголя, как факт он не совсем отменил. Вернее, сохранил пол, имя, отчество, фамилию, место рождения на Украине -все остальное «перевел» на украинский язык, на «держмову». В самом факте перевода ничего предосудительного нет. Николай Васильевич, если верить статистике, переведен на основные 14 языков, потом еще на 39, всего в 168 странах мира его знают, читают, он - Классик. Мне лично, далеко за бугром, в стране, имеющей дикую мешанину из 28 языков, охарактеризовали одного политического претендента на власть, гоголевскими словами: «дескать, имярек, Маниловского толка - врет, и сам себе верит!». Было приятно.

С делами же пана Малковича неприятно, и весьма. Попробуем разобраться с самого начала. Гоголь - классик украинской литературы!!! Тогда зачем его переводить на украинский язык? Язык, на котором творил, или творит классик, и есть язык той литературы, где он Классик изначально. Гоголь писал, думал на родном для себя Николая Васильевича языке, -на русском. Возможно ли так конъюнктурно подлаживаться к имперским стандартам?! Сомневаюсь. Подлаживаясь, классиком не станешь, что с успехом демонстрирует тот же Малкович, не станешь - даже имея такой исходный материал, как гениального «Тараса Бульбу». Наглость переводчика (тут, наверное, от понятия «переводить», то есть портить, уничтожать, используя) совершенно неописуема. Классики международным правом переведены в ту категорию авторов, которых никто никогда и ни по какому поводу править, переиначивать права не имеет, не то, что Малкович, сам Господь Бог не имеет!! Написал Пушкин «Циганы»!!, значит так и будет –«Циганы», а не по орфографии. Кто знает, когда и на каком этапе своего общественного сознания Человечество поймет смысл Пушкинской мысли? Гений, это гений, он знает, что со своими словами делает! Человечество это поняло и приняло, как объективный закон, а на Украине, увы, не совсем!

Перевод таких Гигантов Мысли и Слова, как Гоголь, чудовищно сложная задача. Потому, что у Гоголя нет случайных слов, случайных словосочетаний, случайностей и ляпов. Это очень ярко видно, если разобрать, как писалась самая пронзительная из Гоголевских вещей, как рождалась и делалась «Шинель». При Николае Васильевиче был рассказан случай из жизни, «анекдот» о том, как мелкий чиновник, но фанатик охоты, накопил и приобрел лепажеское ружье, великолепный образец охотничьего оружия, и как в первую же вылазку с вожделенным оружием, на охоту чиновник его теряет, не сделав ни единого выстрела. Как ищет его в камышах, как ныряет, надеясь найти на дне, как все тщетно, и чиновник заболевает нервным, а не простудным расстройством. Да так, что на пороге смерти. И коллеги, не желая допустить смерти товарища, сбрасываются и покупают ему такое же, спасая от неминуемой смерти. Побасенка, в принципе, не более. Гоголь из нее делает единственный в своем роде шедевр - «Шинель».

Получите удовольствие, медленно и вдумчиво прочтите ее, в свете того, что напомнил я. И Вы увидите, прочувствуете, зримо и предметно, что и как умеет Гений. Все выверено, необычайно выпукло, вкусно и реальнее, чем Реальность. В повести о такой обыденной вещи, как шинель, нет ни единой лишней черточки, буквочки, тем более ситуации, определения, вывода. Там целый мир, вся Россия, все чиновничество, вся горбатость этого мирка - ни убавить, ни прибавить. И вот этого чародея, гения и классика принялся кроить, гильотинировать, то есть переводить на «мову» некий пан Малкович, для ознакомления с Гоголем «учеников всех возрастов».

Ой, как мне не хочется цитировать его перевод. Тем самым хоть косвенно знакомить людей с уродливо переиначенным Гоголем. Но приходится, иначе не поверят. За оригинал я держу издание 1842 года, второе прижизненное, выправленное самим Николаем Васильевичем. Итак.

Характеристика полковника Т. Бульбы, данная Н.В. Гоголем: «Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли только возникнуть в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда лишившись дома и кровли стал здесь отважен человек: когда на пожарищах ввиду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете: когда бранным пламенем объялся древле-мирный славянский дух, и завелось казачество - широкая разгульная замашка русской природы, - и когда все поречья, перевозы, прибрежные и льготные места усеялись казаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их в праве были отвечать султану, пожелавшему узнать о числе их: «Кто их знает! У нас их роскидано по всему степу: что байрак, то казак. Это было точно необыкновенное явление русской силы: его вышибло из народной души огниво бед» Вот это проза, литая, звонкая, лучше множества иных стихов. А вот извращение Гоголя. «Бульба був страшенно впертий.- То був один із тих характерів, які могли з'явитися лише тяжкого XV сторіччя в напівкочовому закутку Європи, коли панували праведні i неправедні уявлення про землі, що стали якимись суперечливими i неприкладними, до яких належала тоді Україна: коли весь прадавній Південь, покинутий своїмии князями, було спустошено i випалено дощенту ненаситнмими наскоками монгольських хижаків; коли втративши все - оселю i покривлю, зробився тут вітчайдушним чоловік, коли на пожарищах, перед лицем хижих сусідів i повсякчасної небезпеки осідлав він на місті i звикав дивитися їм просто у вічі, забувши навіть, чи є на світі щось таке, чого б він злякався, коли бойовим палом укрився здавна лагідний слов'янський дух i завелось козацтво — цей широкий гіляцький заміс української натури, - коли всі перевози, яри та байраки вci зручні місця заселили козаки, що їм i ліку ніхто не знав, і сміливі товариші їхні могли відповісти султанові, охочому знати про їхне число: «А хто їх знає! У нас їx по всьому степу: що байрак, то i козак!» Повсякчасна необхідність боронити узграниччя від трьох різнохарактерних націй надавало якогось вільного, широкого розмаху їхнім подвигам i виховала, впертість духу.

Це був справді надзвичайний вияв української сили: його викрисало з народних грудей крисало лиха.»

Даже будучи вежливым, опуская небрежности и стилистические, и фразеологические невозможно не уткнуться в чужеродность, то есть не гоголевский текст, на «мове». И Тарас тут какой-то не такой глыбистый и тяжелый, он тут мелкий политик времен третьего украинского президента, а не полковник сечи Запорожской, под которым и жеребец Чорт, вгибался! Гоголь открытым текстом говорит нам о том важном, что подвигло его писать эти строки, важные теми смысловыми узлами, где: южная первобытная Россия, разгульная замашками русской природы, и необыкновенным проявлением русской силы -козацтвом.

Ну не писал Гоголь про праведные и не праведные представления о землях, называемых Украиной уже тогда! Не писал он и о необходимости защищать эту Украину от трех разнохарактерных наций. Не писал и о широком замесе украинской натуры, и тем более о необыкновенном явлении украинской силы.

Модные, высосанные из пальца, коньюнктурные эти идеи, сегодняшние, и только сегодняшние. В авторском тексте их нет, как и не было их в Гоголевском сознании.

Любопытно, на каком языке говорили на сечи?! Например, в самом начале, где-то 1520 года? А?!

Мы ведь знаем, когда Шевченко жил, когда он и Котляревський создавали современну украшську мову! Зачем, почему и как это происходило, тоже знаем. К чему же это глумление над Гением и Классиком, над Гоголем и его Тарасом Бульбой? Но продолжим.

Момент смерти штука очень серьезная. Нормальные люди, понимая или предчувствуя, всю жизнь готовятся к этому переходу, и слова, последние слова в жизни, очень характерны и ответственны -перед смертью не врут. Особым пафосом у Гоголя окрашена гибель Козаков в бою с поляками. Когда Тарас вопрошает: «Есть ли еще порох в пороховницах?» Начинаются непередаваемо высокие сцены гибели Бовдюга, Кокубенко и Мосия Шило. Каждый из них восславляет Родину свою - Русскую землю! Мосий Шило: «Пусть же стоит на вечные времена Православная Русская земля, и будет ей вечная честь!» (по Гоголю). А вот по вивисекции от Малковича: «Хай же вічно стоїть православна Земля Козацька i хай буде вічна її честь!» (Земля и Козацкая с большой буквы) Последние слова Кокубенко: «Пусть же после нас живут еще лучше, чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля!» Коньюнктурщик переводит: «...вічно любі Христові Козацькі землі». А вот Бовдюк в оригинале: «Пусть же славится до конца века Русская земля!» Наверное, глухой и незрячий, но верноподданный негодяй Малкович: «Хай живе вічно цвіте Козацька земля!»

Русский и украинский языки богаты на мощь и разноплановость ненормативной лексики. Вот сижу и перебираю в голове все, что усвоил из этого за 60 лет. И с удивлением констатирую, что нет подходящего, чтобы охарактеризовать этого деятеля Малковича. Все по сравнению с его цинизмом, наглостью, бездумной глупостью — выше, чем он заслуживает. Так глубоко в багно нырнул, что все матюки комплиментами покажутся. Более его не цитирую, к рукам липнет. Назову только страницы для недоверчивых. Сами пусть посмотрят. Новая редакция, так сказать, пестрит нигде не указанными, не оговоренными брехливыми правками редактора-переводчика Малковича, который с молчаливого одобрения насквозь украинского по декларации, правительства лихо переделывает классика Гоголя, авторские права которого обязательно должно защищать уважающее себя государство. Это аксиома для всего мира, но, видно, не для Украины!

У Гоголя: У этого:

54 63

58 66

64 70

Лед тронулся. Предлагаю продолжение. Следующего возьмем - Федю Достоевского! Він теж українець, малорос. Теж, як і Гоголь, жив в Петербурзі, мабуть, з дуру писав по-російськи, що візьмеш з хворого генія російської словесності?! Шлях уже знайомий, переселяєм тих, кого ми залучаємо таким «переводом» до скарбниць Української культури, розкопати і те, що там не зогнило, обкрутити мідним дротом. Ми тут будемо їх «переводити», вони там у труні крутитися і виробляти такий необхідний для країни струм! Га? Як вам ідейка?! Тягне на премію і на орден, якщо судити по діям «переводчика» Малковича. В його стилі, але куди з більшим розмахом. А чого б це ще далі не піти! Коли ми так ретельно наслідуємо імперії? Романівську там, а потім комуністичну! Це ж вони нас навчили, як мову запроваджувати, затруднюючи все інше, що народ хоче. Дуже цікаво, що ті ж самі дії оцінюються діаметрально, відносно того, хто їх проводить. Замінювати українську мову російською дуже погано, це гноблення і знищення культури, а ось витисняти російську, на якій думає 52 відсотки населення (це офіційна статистика, на практиці куди більше, тому що російська - це є мова міжетнічних стосунків, а у нас в країні від 115 до 138 національностей налічують) українською, яка є мовою молодою, мало відомою у світі і не володіющею ще накопиченими багатствами а ні в літературі, ні в філософії, ні в будь якій іншій галузі, якщо порівняти з такими мовними велетнями, як російська, англійська, китайська, арабська. Так от, витисняти у людях з голови російську мову, яка значно багатша по накопиченню знань на ній, українського, з допомогою держапарату - це прогрес і добро?

Раз ми вже так чітко наслідуємо імперські методи, то мабуть треба бути, якщо і не правими, то хоча б послідовними.

Гоголя вже «перевели», історію фальсифікуємо, прав людини, і навіть класиків не додержуємось. То чому б не взяти на озброєння і все інше з імперських арсеналів?! Об'явимо наші степи колискою праслонів, сумчастих тигрів, птиці Рух. Карпати - місцем, де зародилися усі 12 сотен сортів пшениці, соняшника (499 сортів) та кукурудзи (114) з картоплею (561) ї помідорами (1019) та кавунами (більш 1.00).

Чорноморське узбережжя - первинним осередком данайців, шумерів, ацтеків, латинян...(список можна продовжити цілком -проізвільно).

Ной зі своїм ковчегом пристав якраз до Гаверли, і вона ж це -Олімп древнєгрецьких богів. Да чого там цнотливість розігрувати -Адам по всьому своєму менталітету є з правобережної України, а Єва -з лівого, бо тільки там такі настирні жінки, що любу кислицю, а не то що яблуко мужчина з'їсть, тільки б не ставила руки в боки і язика не розпускала.

Треба так зробити, щоб уся планета знала, що Україна якраз і є тим самим місцем, з якого всі люди на світі з'являються, а то-блукає по світові думка, що Україна - те місце, яке поряд з тим, з якого всі люди на світ божий з'являються, а це нам не до смаку. Поряд, але не те. І жінки, і ми мужчини це добре знаємо - поряд, але не те! І треба докласти усіх зусиль, по тому планові, що я пропоную, і усі будуть нас дуже поважати. А перші кроки зроблені: переклад Гоголя, померначева революція, трошки голопуюча інфляція, дуже «прозорі вибори», український різновид капіталізму, специфічна культура і таке інше, таке інше, що повністю укладається в одне остогидливе речення: «Особенности национального позорища!»

М. Сухопаров

Под орехом. 25 августа-серпня.

Шабо. 2006 г.

## Грязь

Наша жизнь, увы, довольно резко делится надвое. В одной половине – официально-гламурной, мы живём в свободной, демократичной, правовой, очень конституционной, а при искоренении кое-каких досадных экономических шероховатостей, и в процветающей стране. Другая же – реальная половина – окружает нас, граждан, вернее подданных, со всех сторон где бы мы не находились – дома (через отопление, электричество, воду, стоки, телевизор, и не отпускающие ни на миг тяжких мыслей о том, как выжить) на улице (через гор.транспорт, цены, бродячих собак – кошек, залежи мусора, агрессивность таких же задавленных инфериальной реальностью бытия горожан-сельчан), а уже о контактах с представителями всех веток власти и говорить не приходится (через ГАИшников, судей, прокуроров, горисполкомовцев, собесовцев, эмведешников и т.д.и т.п. и др…. Мы очень чётко и болезненно понимаем, где и в какое время мы имеем счастье жить). «Инферно» по-латыни «ад»! Этот термин позаимствовал у Данте И. Евремов, применив его в своём уникальнейшем социально-фантастическом романе «Час быка». Заимствовал его и я, чтобы хотя бы процентов на несколько приблизиться к объяснению, описанию, фрагментам нашего Белгород-Днестровского инферно на примере событий, тянущихся с августа прошлого года. Суть конфликта проста и пряма, как голенище кирзового сапога. – Захотелось съесть человека! Дальше как раз та грязь, которую я вынес в заголовок. Без некоторого пояснения, издали, буде непонятно.

Итак, был и пока есть в Белгороде-Днестровском народный танцевальный коллектив народного танца «Днестр». Ему вот на днях 34 года стукнет. Больше 16 лет им руководит его же воспитанница С.Ростикова. Кроме «Днестра» есть ещё списочно 8 народных коллективов. Всего народников около 140 человек. У «Днестра» же во всех его трёх группах (основная-старшая, средняя и младшая подготовительная) насчитывается 80 человек, нетрудно подсчитать количество артистов в остальных восьми коллективах. Это не упрёк -это реальность. Я не удивлюсь, если окажется, что одни и те же «артисты» представляются сразу в нескольких коллективах, и есть наглядный пример. В.Цуркана группа: надо – они поют на польском фестивале, надо – за молдавское или любое иное нац.культурное общество. В такой универсальности нет ничего плохого, наоборот, это говорит о широкой одарённости наших бессарабских людей; если бы в отчётах чиновников это бы отображалось, как есть в натуре, а не как тотальный охват и вовлечение многонациональных представителей громады в искусство на местах. (Я – зритель с хорошей зрительной памятью, меня не проведёшь ни сменой юбок, ни густым макияжем, так что обвинять меня в голословности не стоит, лучше поработайте – попотейте и приведите действительность к соответствию с отчётами «наверх»). Умение составить выгодный отчёт и получить под него дивиденды, одно из двух главных «достоинств» чиновников от культуры. Второе – интригантство и откровенный цинизм! О них и речь дальше…

Итак, возникло желание съесть эту самую С.С.Ростикову после отдыха части танцоров «Днестра» в Крыму, куда наивная Светлана Сильвестровна согласилась взять чужих деток по рекомендации Гайковой-Синячёвой Л.О. Вдаваться в подробности, я не буду. В том относительно дешёвом с отдыхающими детьми из религиозных конфессий лагере я не был, с чужих слов писать не стану. Но по собственному опыту работы со скаутами (к-б «Вершина»), знаю, какая ответственность ложится на взявшегося за такую работу взрослого и какие нестандартные и даже дикие ситуации возникают по инициативе наших деток, часто искалеченных всё той же инфернальной украинской действительностью. В Крыму было именно такое, и Ростиковой пришлось реагировать. Как теперь известно, после неоднократных обращений «оскорблённых» (тем, что их детей, например, не пускали в магазин после покупки и распития спиртного и пр.) родителей в милицию, прокуратуру, суд (везде отказано в возбуждении уголовных дел и привлечении к ответственности, т.к. она закон и права детей не нарушила. Но твердя «… не на тех нарвалась…» и не удовлетворившись отказом правоохранительных органов, «обиженные» родители пошли другим путём, как известно «нормальные герои всегда идут в обход». Чем и как воздействовали на директора ЦКиД Швачку, зав. отделом культуры горисполкома Байло и профильного зам. городского головы Бондаренко, я не знаю, но воздействовали. И началась травля С.Ростиковой. Мне кажется, ещё и совпало. Появилась возможность решить сразу несколько важных задач: присвоить наработки С.Ростиковой в «Днестре», отдав готовый коллектив в распоряжение «своих» в ДК есть три придворные семейные группы: Цурканы, Никируи и Молодецкие; остальные, их мало, вынуждены куда-то примыкать, иначе в «коллективе», сформированном Швачкой и управляемом в ручном режиме (не путать с правовым), не выжить. Ярким примером такого ручного управления, так называемым коллективом является инсценированное Хозяйкой-Швачкой профсоюзного собрания «коллектива», где С.Ростикову обвинили во всяких грехах и отказали ей в совместной работе. Удивительно и горько. Неужели настолько силён страх перед начальством (персонально – это Швачка, Байло и Бондаренко), что приходится так притворяться? Неужели люди не понимают, что, почему и зачем «едят» Ростикову?! И вообще – мужчины там есть? Это же просто непорядочно. Второе – показать всем, что бороться за свои права – дело заранее проигранное, так как единым фронтом выступают Швачка, Байло и Бондаренко, и ими подразумевается, что и весь исполком. Ну а третье – выполнялся социальный заказ, удовлетворялась мстительность «обиженных», и создавался компромат на неподходящего «лучшим людям» города чужака городского голову И.Нановского. Ему уже ставился серьёзный упрёк в том, что город якобы потерял при нём и из-за его некомпетентности Крепость, хотя она никогда городской громаде юридически не принадлежала. Это – объект сударственного значения и в оперативном управлении департамента древностей области (глава Н.Штербуль). А так как в аппаратной борьбе за место под солнцем у кормушки ни логика, ни здравый смысл, ни законность, ни мораль вообще в расчет не принимаются, и любое лыко в строку вяжется. Но с «Днестром» мэра вводили в обман, представляя дело так, что существует только конфликт между возгордившейся неуправляемой С.Ростиковой и администрации ДК, его коллективом, отделом культуры и замом по социальным вопросам, что сам танцевальный коллектив тут сбоку припёку и не при делах. А о том, что подавляющее большинство членов «Днестра» – как детей, так и родителей и родительского комитета включительно – считают иначе, и не мыслят себя без руководителя, постановщика танцев С.Ростиковой, хитро умалчивают. Надеялись на предполагаемую инертность и пофигизм. Считали: «куда они денутся, эти танцоры и их родители – уходить из ДК невыгодно, примут наши условия и будут плясать под нашу дудку». Но тут облом – подавляющее большинство «Днестра» уходят из ДК с Ростиковой С.С.

Чтобы добить «строптивую» Ростикову, уж коль уголовное дело придумать и раздуть не получилось, взялись проверенными бюрократическими методами. Стали щимить коллектив, чтобы вбить клин между родителями и руководителем Ростиковой. Делали последовательно и целенаправленно целый ряд гадостей. Ущемляли во времени и месте репетиций – а «Днестр» готовился к международному турне и всеукраинскому телеконкурсу «Крок до Зірок» - создавали скандальные отношения между «Днестром» и другими коллективами (например, «Силуэт»), ганяли из помещения в помещение, а у «Днестра» на средства родителей костюмов, обуви и оборудования где-то на 380 000 гривен – это объёмы, всё это должно храниться и сохраняться, а в данное время всё попросту вывезено из ДК; без разрешения хозяев одевали в костюмы «Днестра» другие коллективы (опять тот же «Силуэт»), а Днестровцы не хотят антисанитарии, и они на сцене всегда отличались опрятностью, т.к. костюмы для них – это святое.

Милиции выдавалась неполная и искажённая информация о «родительской кассе», к которой родители не подпускают ни Швачку, ни её клевретов. Дело о манипуляциях со спец.счетами, а они есть в ДК, и в музее, сейчас расследуется журналистами, там есть что рассказывать. Не давали «добро» на выступления коллектива (например на праздновании Дня милиции). Без всякого разумного расчета выставляли чудовищно раздутую калькуляцию оплаты для младшей подготовительной группы, добиваясь переведения младшей группы на платную основу и отделения их от основного коллектива «Днестра» по помещению, уборке, воды в туалете (душа нет, естественно), электроэнергии и т.д. Наглость этих цифр привела в шоковое состояние экономиста, маму одного из танцоров. И это при том, что родители не только на 80-85% содержат коллектив ( в смысле обуви, костюмов, париков, стирки, ремонта, пошива и дорожных расходов), но и тратят значительные суммы на ремонт танцкласса, например (ремонт потолка, угрожавшего упасть на детские головы, обошёлся родителям «Днестра» в 5 850 грн., в то время, как Швачка, ссылаясь на отсутствие средств, хотела до их появления вообще закрыть танцкласс). Ни физическая, ни профессиональная форма участников народного коллектива, её не волнует. К «Днестру», со всем его составляющим, ребятам, родителям, род.комитету, руководителю был применён весь арсенал бюрократического незаконного воздействия, что само по себе непорядочно и даже преступно. Их не выслушивали, а забалтывали, к ним применяли извращённо трактуемые законы (типа: детям нет места в народном коллективе народного танца – это звание только для взрослых; или ДК – не место для обучения танцам, для этого есть дом детского творчества, в ДК должны приходить обученные мастера… странная постановка вопроса для самодеятельности… но надо же как-то оправдать намерение расколоть большой коллектив на несколько мелких) Пытались взять контроль над родительской кассой обеспечения. Не выпускали на сцену. Отдавали их костюмы другим. Врали, что не сводят счёты с Ростиковой в угоду заказчикам. Разделяли: Ростикову от «Днестра», младшую подготовительную группу от средней и основной, вводя оплату. Даже родителей от детей, когда те пошли в горисполком за защитой; родителей не пустили, а девочку, включившую телефон, чтобы мамы-папы слушали, обругали. И постоянно применялась ложь. Есть целая серия письменных распоряжений Швачки, из которых вытекают решения, противоречащих друг другу и законодательной базе. Вот как сформулировали участники конфликта, тянущегося уже 8й месяц, действия должностных лиц против коллектива «Днестр»

1. Конфликт между ансамблем «Днестр» (80 участников от 5 до 17 лет и 150 родителей) и тремя чиновниками – директором ЦКиД Швачкой Н.В., начальником отдела культуры горисполкома Байло С.А, третьим зам. городского головы Бондаренко В.И., затянувшийся на несколько месяцев, в настоящее время достиг апогея. Требуются неотлагательные меры по устранению причин и последствий конфликта.

2. Данные лица, неоднократно оказывали давление на руководителя коллектива и членов родительского комитета, действуя в интересах третьих лиц, а именно: … Данные лица неоднократно заявляли, что все нововведенные ограничения напрямую связаны с отказом руководителя коллектива удовлетворить их незаконные требования. Данные лица ссылались на влиятельность третьих лиц и их способность оказать негативное влияние на судьбу коллектива и его руководителя. Доказательством этих фактов является письменное подтверждение свидетелей и участников событий. Эти действия классифицируются ст. 364 Уголовного кодекса Украины как «…умышленное, из корыстных побуждений либо в иных личных интересах или в интересах третьих лиц, использование должностным лицом власти либо служебного положения вопреки интересам службы…».

3. Данными лицами неоднократно предпринимались меры для компрометации и дискредитации деловой и личной репутации руководителя в глазах сотрудников, родителей коллектива, а также должностных лиц, выражаемые в частности в распространении клеветы, призывах изменить отношение к руководителю на негативное, подтасовке и извращении фактов, голословных необоснованных прилюдных обвинениях. Негативная информация, источниками которой стали данные должностные лица, приобрела широкую огласку. Данные действия являются нарушением ст. 28 Конституции Украины, ст. 297 и 299 Гражданского Кодекса Украины

4. Данные лица многократно нарушали положения закона Украины «Об обращениях граждан», а также Указ Президента Украины «О первоочередных мерах по обеспечению реализации и гарантированию конституционного права на обращение…», необоснованно отказывая нам в удовлетворении законных требований, не предоставляя информации о порядке обжалования принятого решения, не выясняя причины, вызывающие многократные повторные обращения граждан, проявляя при рассмотрении заявлений предубежденность и формализм. Действия данных должностных лиц определяются ст. 367 Уголовного кодекса Украины, как «служебная халатность - …ненадлежащее исполнение должностным лицом своих служебных обязанностей вследствие недобросовестного отношения к ним».

5. Данные должностные лица при принятии решений, касающихся нужд коллектива, не руководствуются реальными потребностями его участников и его лучшими интересами; трактуют нормативные и законодательные акты исключительно в ограничительном смысле, в то время как их положения не являются исчерпывающими, а лишь призваны обеспечивать необходимый минимум, и ставят перед собой единственную задачу – грамотно оформить отказы, а не решить дело по существу.

6. Данные должностные лица предоставляли заведомо неправдивые официальные документы, искажая и фальсифицируя финансово-отчетную документацию в отношении «Днестра», что классифицируется ст. 366 Уголовного Кодекса Украины как «служебный подлог».

7. Данные лица неоднократно запрещали родителям «вмешиваться» в решение вопросов, касающихся нарушения прав и интересов их несовершеннолетних детей, требуя «не лезть не в свои дела», нарушая тем самым ст. 1 и 5 Конституции Украины, согласно которым Украина является демократическим государством, власть народа является первичной, единой и неотчуждаемой. В то время как демократизм проявляется в участии населения в осуществлении власти, в контроле за деятельностью государственного аппарата.

8. В действиях данных лиц четко прослеживаются все признаки бюрократизма – круговая порука, использование полномочий в интересах «клана», поддержка льстецов, преследование неугодных, бездушное отношение к нуждам граждан, наблюдается стремление ограничить гласность и информированность граждан и т.д.

9. Поступки этих должностных лиц не соответствуют ст. 3 и 5 Закона Украины «О государственной службе», основным принципам, на которых базируется государственная служба и этике поведения государственного служащего. Поведение данных должностных лиц порочит их как государственных служащих и дискредитируют государственный орган, работниками которого они являются.

10. Данные лица не предприняли адекватных мер по погашению конфликта, длящегося на протяжении нескольких месяцев, что свидетельствует либо об их некомпетентности и несоответствии служебному положению, либо об их халатности, формализме и недобросовестности, либо об их личной заинтересованности в продолжении конфликта для достижения личных целей.

И в заключение я хочу остановиться на самом неприятном в этой истории. На позиции Горисполкома в лице 1-го зама гор.головы Сергеева С.М.

Когда коллектив «Днестра» понял, что никакие компромиссы с этой троицей Ба-Шва-Бо не возможен, что они целенаправленно уничтожают коллектив; что им, вроде бы призванным всемерно продвигать, защищать и создавать культуру, глубоко, до цинизма, безразлично всё – и культура, и дети, и их родители, и вся громада в целом; что их наглость и уверенность в безнаказанности позволяет к примеру Байло публично заявлять родителям детей, танцующих в «Днестре», родителям, которые за свой кошт содержат «Днестр», а тот работает на престиж города и ещё даёт доход (правда, невозможно выяснить, в каких размерах, вопросы на эту тему доводят Швачку до белого каления) платными концертами, о бесполезности оспаривания решений (самих Байло, Бондаренко и Швачки) ибо все жалобы всё равно прийдут на разбирательство конкретно к ней (к ним), и поэтому родители, дети и руководитель могут жаловаться сколько хотят и кому хотят. Конечный результат всё едино будет такой, как хотят Байло, Швачка, Бондаренко.

Уразумели и пошли на приём к И.Нановскому, но приоритеты у мэра по важности дел, заставили того передать рассмотрение С.Сергееву. Чем, кроме корпоративного чиновничьего чутья, объяснить позицию 1-го зама, я не знаю. Из представленных документов неопровержимо вытекают те 10 пунктов, что помещены выше. Непорядочность, аморальность и преступность троицы видна невооружённым глазом. Почему 1-й зам принял сторону нескольких чиновников в противовес куда большей количественно, а, главное, правой с точки закона части громады, остаётся на его совести. Хотя сокрытие преступления – тоже преступление.

Выводы далеко не утешительны. Чиновники выиграли, Громада-город лишился профессионального коллектива народного танца. Пока те найдут себе помещение, пока приобретут душевное равновесие, оформят документацию – пройдёт время.

Чиновники уверовали ещё больше, что и при шестом созыве они могут поступать, как привыкли, их в обиду не дадут, поймут, оправдают и т.д.

Горожане ещё больше разочаруются во власти, которая кричала на выборах, что беззаконию и беспределу положит конец, а, как утвердились в креслах, тут же нашла общий язык с предыдущими, и всё началось по-старому, по крайней мере в отношении к танц.коллективу «Днестр». В одной классической книжке по социологии я вычитал, что нет ничего более устойчивого, чем ненависть мещан к интеллигентам, что это тянется уже тысячи лет. И хотя отошли в прошлое костры инквизиции, псевдополитические процессы, охота на ведьм, погромы хунвенбинов (или как их там правильно?) отходит разделение на свидомых и остальных, а ненависть мещан к интеллигенции остаётся накалённой без заметного остывания. Отсюда и грязь бытия. Отсюда и пропасть между гламурным официозом и реальной повседневностью. Маргиналы правят бал. Инферно жизни в Аккермане продолжается…

Я. Ма Ва Су

Что с «Днестром» это не случайность и не прискорбный случай, это практика!

Нас, АЛБ «Буджак», вытеснили из ДК чиновники от культуры ещё в 2006г, у них такая практика - они ненавидят интеллигентных и независимых людей.

## В «Культуру» через заднюю дверь.

У солидных домов есть два, а то и больше входов - выходов. Есть пару входов, - служебный и парадный и у Белгород-Днестровского Дома Культуры. Все как положено, служебный для обслуги -коллектива, парадный для тех, для кого ДК собственно-то и построен, для людей, которым он, ДК, не место работы, а Дом Культуры. В этом качестве он и для нас, для Аккерманского объединения писателей. Их, объединений, два - одно городское, «Бессарабские джерела» и региональное, объединяющее всю Бессарабию - соответственно «Буджак». Многие из нас входят и сюда и туда, так сложилось. Это для сведенья, ибо очень долго мы ютились на частной квартире на 9 этаже, лифт через раз, и самим трудно, а уже пригласить кого из коллег - одесситов там, измаильчан, или ильичевцев - сами понимаете, гембель. И вот выходили мы себе помещение, несостоявшееся казино при баре на 2м этаже ДК. Случилось это радостное, несмотря на холодное, текущее и не отапливаемое выделенное помещение, событие примерно за месяц до Нового 2006 года. Вроде выполнили и нашу настоятельную просьбу, закрепили эту комнату за «Бессарабскими джерелами», распоряжением мэра. Так утверждает наш председатель, Антонов П. П., к слову, автор Белгород Днестровского гимна, его стихотворной части, на музыку И.Параденко.

То, что я буду писать дальше - сугубо мое личное мнение, прошу не путать с мнением всего нашего объединения, поэтому начинаю писать от первого лица.

Я обрадовался, теперь есть возможность снова заниматься в студии, которую я организовал в подвале О. И. «Подснежник». Она тихо сошла на нет с год назад, ибо подвал, да при том еще и чужой, и специфической общественной организации - место не совсем подходящее.

Пока Максим Козачек был там. (Есть такой молодой поэт и «афористичник» у нас в городе) было куда ни шло. Ушел Максимушка и стало неуютно, зачахла студия. А теперь планы зароились в голове, надо ведь готовить себе смену, мы все уже не первой и не второй молодости, за редким исключением. Метнулся я по школам - не может быть, чтобы из 7-8 тысяч учащихся не нашлось 20-30 человек, рискующих заниматься таким непрактичным делом, как стихо-прозо-творчеством. В 11-ю пошел, в 1-ю, потом в 4-ю и т.д. Есть ребята, конечно надо объяснять, что это дополнительная нагрузка, не 8-9 урок, а совсем другое, но это уже техника, не об этом речь.

Уговор был, по помещению, следующий. Каждое воскресенье оно с 13.00 до 17.00 за нами, его никто, кроме нас, не использует, мы там держим свое - архив, наглядную агитацию, можем чай попить, гостей принять. Сохранность и уборку осуществляет персонал ДК, и никакой платы. Чтобы гости и мы по переходам не блуждали, по сцене не шатались, коляску Максима на руках не носили, вход через парадную дверь.

Я по наивности думал, что раз народ в культурном закладе работает, то все нормально, Ан нет! Два раза к нам присматривались, а потом начали править свое. Приходим - ключа нет от главного входа. Воскресенье на улице, а ДК на замке. Оказывается, «надо согласовывать»!

Есть распоряжение городского головы о каждом воскресенье с 13 до 17, но надо согласовывать! Нам, десятку пожилых людей, не просто случайным посетителям, а литераторам и поэтам Белгорода-Днестровского, взялась управлять обслуга ДК, сторожа, сантехники, зам директора, технички и те, кто не представился. Их эгоизм оказывается, по их мнению, главнее и распоряжения городского головы, и начальника отдела культуры и, конечно, нас, непонятно чем занимающихся, каких-то писак, которые «нам не платят» (цитирую мадам, сидящую сразу за служебной дверью, со двора). Я человек тяжелый, поэтому пообещал высадить парадную, если продолжат издеваться. А было именно издевательство, попытка заставить нас, грубо и цинично, играть по правилам, где нам будут разрешать, запрещать, диктовать условия, устанавливать время.

8 января нас, в одностороннем порядке, со стороны обслуги ДК -вообще отменили. Ключа и директрисы найти было нельзя ни дома, ни в клубе. Меня, как скандалиста, встретили в такие штыки, что если бы эгоизм и грубость были строительным материалом, можно было бы строителей города месяца на три работой обеспечить. Особенно дежурную возмущало то, что нос платком вытираю. Это было, по ее разумению, - верхом бескультурья. Наверно надо было «соплей об пол бить!», тогда бы я ей, возможно понравился. Наше право она не признавала «мы ведь им не платим» (опять цитирую). Наши поэтессы решили, что не отменять же встречу со спонсором (мы на деньги И. Н. Хливненко вроде бы издаем очередной сборник стихов, прозы, публицистики) меня нежно вывели, мадам дежурную, керующую вот таким образом литературными силами города и окрестностей, уговорили. Та смилостивилась, и мы 3 часа просидели в «рыгаловке» под названием - гримерная. Приехал Игорь Николаевич, ему понравились мы и наша проза (в тот день мы читали и отбирали именно прозу), но обстановку он назвал «удручающим убожеством» и заметил, что в 4-х летней давности программе Н.Н. Чербаджи был пункт отремонтировать ДК, а в этом году полмиллиона гривен перешло в бюджет 2006, как неиспользованные (сведенья из газеты «Советское Приднестровье»). Любопытно, куда они предназначены, раз ДК течет, не отапливается и закрыт по воскресеньям, почему-то...

А Парадная – это символ. Об этом писал Булгаков в «Собачьем сердце»; над закрытыми Парадными, когда людям надо просачиваться через «задний проход», издевались Ильф и Петров. Это не просто глупость, это «воспитательная мера» когда из Граждан делают Подданных. Вспомните, кого через какую дверь пускали в дом? Все низкие сословия: коробейники, почтальоны, мясники, ухажеры горничных, юродивые странники и т. д. до околоточного включительно ходили «через зад» (Ваша ассоциация совершенно правильная, это и подразумевалось) - они должны были осознавать свое положение.

Парадный подъезд - для чистой Публики. Став господами после 17-го года, новые власти ввели это в закон - «опускали» всех, чтобы были - подданные, чтобы были униженные. СССР уже нет, а в Белгороде-Днестровском этот прием сохранился в чистом виде. И ходят дети горожан, танцами заниматься, через двор и заднюю дверь. Папы и мамы, Вы что не хотите, чтобы Ваши красивые и талантливые дети были гражданами? Почему же позволяете их так перевоспитывать, превращать в робких просителей у кучки наглой и эгоистичной обслуги ДК? ДК ведь для нас, для творческих людей и зрителей, а не для мелких чинуш, которых бесит, если у человека есть чувство собственного достоинства, если он правосознателен и танцевать под ничью кривую дудку не собирается.

А «дамам от культуры» хочу напомнить одну истину. О любом времени потомки судят, исходя из того, что написано, нарисовано, построено и снято в кино. Все знают, что в нашем городе были: Леся Украинка, Горький, Ф. Кривин и еще 97 vip. Есть такая книжка у Мисюка. В 11й школе, на 2 этаже, помещено их портретов, 20-30. Так вот, это знают если не все, то многие. А вот кто был градоначальником, а тем паче смотрителем департамента образования и зрелищ, к примеру когда М. Пешков писал свою «Старуху Изергиль» и работал на виноградниках, на острове, т.е между малым и Царьградским гирлом (сегодня Бугаз от моста до узкого перешейка) не знают и многие ушлые историки-краеведы. Та же картина с Марко Вовчок, Лесей Украинкой, Шаляпиным. Не верите? Проверьте.

И второе. Дразнить людей, дружащих с пером - верх непредусмотрительности. Кто знает, какая это величина, хоть и ходит в стоптанных башмаках, пешком, бывает небрит. А вдруг окажется Нобелевским лауреатом, начнут печатать всё, что его рукой накарябано, а там о Вас, да еще и правда, потомки будут очень неловко себя чувствовать. Именно так в историю (и в прямом, и в переносном смысле) попадают разные всякие. Пушкин «потянул» за собой Булгарина, Воронцова - помните «полукупец, полуневежда, но есть надежда, что станет полным, наконец!»

Так что дразнить не надо, может себе дороже оказаться. А у нас в городе есть люди, есть. Чего только стоит Александра Пугачева (не путать с Аллой, они даже не троюродные сестры)?! Ее пронзительные и на редкость пластические стихи явно из Большой поэзии. А Самарцев Анатолий? Человек нашел «смысл жизни», решил проблему, над которой Человечество билось тысячи лет. Есть такой скандалист как я (Я .Ма Ва Су) со своими 15-ю написанными книгами, тоже замахиваюсь на стенку в 11й школе. Есть Света Шимова, с ее нешуточной философской прозой. А нас через заднюю дверь норовят. Не выйдет подданные, не того мы замеса! НЕ будет как с Мисюком, пока был жив, вроде и не ходил по городу. А как умер, стал удобен, можно теперь и почетным гражданином города сделать, использовать: воспитали, дескать, вырастили. Теперь можно, человека ведь нет. А раз его нет, то ему ничего и не нужно, очень удобно! Мы же живые, я например. И не хочу, чтобы меня, как кухаркиного хахаля, через черный ход пускали. Считаю, что Парадная мне больше к состоянию, потенции, бороде и шестидесятилетнему возрасту подходит.

Вот так!

P.S. Любопытна хитрая позиция госпожи Швачки, она вроде и не при делах, вроде и не знает, как литераторами уборщицы и дежурные мещанки пытаются управлять.

Я не верю в подобное «незнание», чиновники от культуры всегда (!) ненавидят интеллигенцию, это всемирный закон «рыба гниёт с головы».

Я. Ма Ва Су

АЛБ «Буджак», 2011г.